По направлению к Рихтеру

«Шубертовский «Странник» – моя путеводная звезда, – размышлял Рихтер. – Я боготворю эту музыку, и, кажется, не так сильно ее испортил. Для человека на земле — это главная тема. Он здесь странник, ощупью ищет Обетованную Землю. Когда ему светит звезда — он идет, когда он ее теряет — то останавливается…»

«Однажды я видел такой сон, – рассказывал Рихтер, – фокусник пошаманил руками и откуда-то с потолка посыпались конфеты. Я съел одну и через несколько дней… что бы вы думали? представьте — влюбился! Значит, правда — конфеты снятся к любви. Впрочем, со мной это может случиться и так — без всяких конфет…»

Рецензенты порой критиковали Рихтера за репертуар. Плохо — что не играет «Лунной», Пятого концерта Бетховена, сонат Шопена, «Карнавала» Шумана. Что из фортепьянных циклов «выбирает только то, что нравится». «Выщипывает» прелюдии, интермеццо, сплошной «selection». Рихтер негодовал: «Как можно играть то, что не нравится? Я не играю что-то, поскольку не в восторге от этой музыки. Но значит и эта музыка не в восторге от меня…»

Юрий Борисов: «Я не могу сказать, что поздний Рихтер чем-то уступает раннему Рихтеру. Его концерты были также наполнены, только чем-то другим – какой-то высшей мудростью…»

«Как вы думаете, у духов есть ноготки? — размышлял Рихтер. — Они их стригут? Однажды мне показалось, что у них ноготки женские или как у тех, кто собирает марки. А чьи это ноготки, которые только касаются и не оставляют царапин? Это — дýхи. Или духú? — как правильно говорить? У Пушкина же такое ударение: «Возил и к ведьмам и к духáм…»

«Вы что-нибудь понимаете в снах? — спрашивал Рихтер. — В какой-то момент я их начал запоминать. Представляете, даже открыл Фрейда. Один сон у него мне понравился. Девушка шла через зал и разбила голову о люстру. Люстра низко висела. Толкование такое: у нее скоро выпадут волосы. Я сразу закрыл Фрейда и понял, что все толкования — это только толкования…»

Юрий Борисов: «Рихтер всегда очень хорошо видел – у него было широкое поле зрения – и мог узнавать, кто сидел в зрительном зале. Это ему часто мешало. Тогда он изобрел лампу, которую повсюду возил с собой. Прежде всего, эта лампа помогала ему читать ноты. Но самое главное – создавала необходимую изоляцию. Люди могли сидеть в зале или даже на сцене, но их уже для него не существовало. Только лампа, которая светила с правой стороны немного снизу на клавиатуру. Больше ничего. Темное пятно. И тень его мощной прометеевской фигуры на стене…»

Рихтера часто спрашивали, устает ли он от гастролей. «Нет, — отвечал он — потому что гастроли – это всегда какой-то особенный новый взгляд на мир. А раз ты по-новому смотришь, то немного меняешься и сам. Идти – это всегда повод увидеть мир и открыть его…»

Рихтер часто расстраивался из-за газетчиков. «Обо мне часто пишут такие небылицы, такую чушь – зачем?! – недоумевал он. – Кто это все выдумывает?.. И, кажется, что они знают такие подробности, что просто замираешь в изумлении и ужасе…»

Волновался ли Рихтер перед концертом? Иногда он повторял: «Боюсь, боюсь, боюсь…». Отмечал, что важны «точки опоры» – живот и ноги. «Без них, – подчеркивал Рихтер, – не будет звучать. Давид Федорович Ойстрах достиг желаемого звука, только когда отрастил  живот, как у Брамса — он сам в этом признавался. Для Ойстраха важен живот, для меня — ноги, начало ног. Чтобы было удобно сидеть…»