Рихтер часто расстраивался из-за газетчиков. «Обо мне часто пишут такие небылицы, такую чушь – зачем?! – недоумевал он. – Кто это все выдумывает?.. И, кажется, что они знают такие подробности, что просто замираешь в изумлении и ужасе…»

«Биография, – размышлял Святослав Теофилович, – это самое низкое. Бульвар. Окружающая действительность – еще ниже. Вы хорошо знаете биографию Брамса? Что долго преследовал Клару, а еще что? А биографию Франка? Они совершенно выдыхаются в музыке, от жизни им нужно замкнуться. Вы можете себе представить Шуберта с телефонной трубкой? Я не хочу, чтобы обо мне говорили: «Вчера с дядь Славочкой смотрел «последние известия».

Должно быть больше тумана. Вы же не знаете, был Шекспир или не был? Мне, например, все равно. Важно, что есть текст, а какое имя — отчество… Я это, конечно, не для сравнения. Просто важно, чтобы занавес был опущен…»

«Хорошо темперированный клавир. Том II»,

Прелюдия №16, Соль минор. В один день умерли Прокофьев и Сталин. Я вылетел из Тбилиси в Москву — самолет был завален венками. Один венок упал на меня.

В Сухуми мы застряли. Небывалый снег сыпал на черные пальмы и Черное море.

Фуга. Говорили, что я играл длиннющую фугу на похоронах Сталина. Может быть, эту? Вроде как мой протест. И что публика начала свистеть. Но этого же не могло быть! Вы только представьте: свистеть на похоронах Сталина!

Мне эта фуга напоминает кладбище колоколов. В Одессе я видел, как рушили один, другой… Но таких свалок, как в Германии, нигде не видел. Мне показывали фотографию, сделанную с вертолета: футбольное поле, усеянное колоколами. Кажется, Геринг распорядился оставить на всю Германию десять колоколов. Остальные на переплавку!