«Музыкальный маршрут»

 

Архив

Дата выпуска: 19.12.2017

Новый Петровский театр

Петровский театр в Москве 1780 год. Неизвестный художник 

С улицы Знаменка мы пришли на Петровку, где в 1780 году был построен новый Петровский театр. Основательный, крепкий, современный – каменный, в три этажа. До наших дней дошел очень редкий альбом, выпущенный московской университетской типографией в 1797 году. Назывался он «Планы и фасады театра и маскарадной залы в Москве, построенных содержателем публичных увеселений англичанином Михаилом Меддоксом». Что же мы видим в нём: «Театральный зал вмещал в свои стены более полутора тысяч человек – восемьсот в зале и столько же в галерее. С расположенного под углом партера открывался прекрасный вид на возвышавшуюся перед зрителями на полтора метра сцену. Театр имел старую маскердную залу в два света и карточную в один свет, а также дамский уборный кабинет». В 1797 году к театру пристроили обширную, увешанную зеркалами ротонду. Это зал для балов, его освещали сорок две хрустальные люстры. В лучшие дни здесь одновременно могло собраться до двух тысяч человек, и только в маскарадных костюмах, обязательно в масках. Вход был не бесплатный – рубль медью, и это не так уж дешево. За одни только восковые свечи Меддокс платил немало, так что укорять его за дороговизну не приходилось. Для дам специально ставили кресла: изначально подразумевалось, что дамы должны сидеть. Те зрители, что не позаботились купить абонемент, могли сделать это перед спектаклем, но гораздо дороже. Билет в партер стоил рубль, а за два рубля можно было купить кресло для дамы.


Развлечение для избранных
Это было дорогое развлечение не только для тех, кто приходил в Петровский театр, но и для самого владельца театра – Майкла Меддокса. Нельзя сказать, что он разбогател на своём театральном деле, не помогло ему и продление привилегий ещё на десять лет – до 1796 года: ежегодно в опекунский совет до десяти процентов от всех сборов. Но даже этих денег он не платил. Когда же Меддокс обратился к московскому главнокомандующему Прозоровскому с просьбой о финансовой помощи, тот дал антрепренеру суровую отповедь. Складывается ощущение, что Прозоровский имел в виду совершенно другое здание, в его суровых словах чувствуется незнание темы. Он писал: «Фасад вашего театра дурён, нигде нет в нем архитектурной пропорции. Он представляет, скорее, груду кирпича, чем здание. Он глух потому, что без потолка, и весь слух уходит под кровлю. В сырую погоду и зимой в нём бывает течь сквозь худую кровлю. Везде ветер ходит, и даже окна не замазаны. Везде пыль и нечистота». 

Прозоровский не любил Меддокса, а вот императрица Мария Федоровна – уважала. Когда имущество Меддокса было продано, она отблагодарила антрепренера, повелев выплатить ему единовременно десять тысяч рублей и назначить пенсионное содержание в три тысячи рублей ежегодно. Но потеря театра была для него трагедией: он так придумывал его, так хотел, чтобы под его сводами звучала великолепная музыка, резвились маскарады. Да, Меддокс погорел, но погорел не только он, но и его театр.

Театр в огне 


Вскоре после продажи театра, 22 октября 1805 года, в историю вновь вмешалась огненная стихия: очередной пожар уничтожил Петровский театр со всеми декорациями, машинами и гардеробом. В афише было объявлено, что в этот вечер будут давать оперу «Днепровская русалка». Но «в четыре часа пополудни по причине гардеробмейстера Карла Фелкера, бывшего с двумя свечами в гардеробе, вышедшего оттуда и оставившего оные там с огнем, сделался пожар, от которого весь театр сгорел».

Второй пожар Большого театра, огонь будто преследовал его. С одной стороны, огонь – это символ страсти, энергии, мужества, красоты, а с другой – жуткая разрушающая сила, которая словно убирает из Москвы Большой театр. Вообще пожар – это непременный эпизод в истории многих великих театров, причем не только российских, но и итальянских, французских и немецких. 

Интересно, что Меддокс жил рядом с театром, на Петровке, но его домик не пострадал, словно судьба оберегала его. Московский старожил Глинка писал: «Судьбой театра, построенного Меддоксом, решилась и его судьба. Одни голые стены остались от великолепного здания, но Меддокс не мог с ними расстаться. Он прилепился к ним душой и телом, как улитка к своей раковине, и до конца жизни жил в небольшой деревянной пристройке к театру». Меддокс уже ни на что не мог повлиять, и если после первого пожара новое здание театра было построено довольно быстро, то во второй раз ждать пришлось очень долго. 

В 1806 году Петровский театр стал Императорским. Что же это значило? Федор Шаляпин объяснял: «Россия могла не без основания ими гордиться, потому что антрепренером этих театров был не кто иной, как российский император. Это, конечно, не то, что американский миллионер-меценат, или французский кондитер. Величие российского императора, хоть он, может быть, и не думал никогда о театрах, даже через бюрократию отражалось на всём видении дела». Во времена Шаляпина Императорских театров было пять на две столицы. Сам император покровительствовал театрам и считал делом чести поощрять всё, что там происходит: наблюдать за этим и помогать по мере сил.
Несмотря на то, что театр стал Императорским, новое здание построили только через двадцать лет. А труппа долго скиталась по Москве, показывая спектакли то в доме Пашкова доме на Моховой, то в особняке графа Апраксина на Знаменке, а с 1808 года – в деревянном арбатском театре, который тоже сгорел в 1812 году. Мы не задумываемся о странствиях Большого театра, но путь его был большой, и препятствий на этом пути было много. Каждый раз менять облик, а труппе каждый раз приспосабливаться к новым условиям жизни – это сурово.

Время французов

Впереди актеров ждало новое испытание – 1812 год, война с французами. Некоторые артисты успели эвакуироваться, но немалая часть осталась в Москве, в том числе и актеры французской труппы. Именно этих актеров и затребовал к себе Наполеон Бонапарт, когда обосновался в Москве и захотел устроить здесь театр. Французские мемуаристы расценивали открытие театра в Москве как желание императора пустить пыль в глаза москвичам. Но цель была иная: убедить свою армию, что зимовка в Москве предрешена и будет приятна. С этой целью Наполеон собирался выписать артистов из самого Парижа. Как метко выразился по этому поводу один из современников – «Наполеон усыплял себя на краю пропасти». Как только Бонапарт узнал о том, что актеры французской труппы не успели покинуть город перед пожаром, он сразу же приказал организовать показ театральных представлений. Он понимал, что это поднимет дух: театр работает, значит всё в порядке.

Нашли здание, где до пожара тоже располагался театр. Это был знаменитый дом Позднякова на Большой Никитской улице, а сегодня он известен как дом Юсупова.
Кое-что от этого роскошного особняка осталось: он стоит в конце улицы по правой стороне во дворе, совершенно изменившийся и совсем не похожий на французский театр. Знаменитый московский историк Михаил Пыляев писал: «Поздняковский театр французами был приведен в порядок с необыкновенной роскошью и мог щегольнуть невиданным и неслыханным богатством. Здесь ничего не было мишурного, всё было чистое серебро и золото. Ложи были отделаны дорогою драпировкою. Занавес был сшит из цельной дорогой парчи, в зале висело стосемидесятиместное паникадило из чистого серебра, некогда украшавшее храм Божий. Сцена была убрана с небывалою роскошью». Вспоминали даже, что обилие свеч, бархата, позолоты вызывало ощущение какого-то сказочного замка. Чтобы заманить в этот замок зрителей, нужно было напечатать афиши, что и сделали французы довольно быстро. Афиши расклеили, установили цены на билеты – пять рублей в партер, и три рубля в галерею. Но тогда – в спаленной Москве 1812 года – деньги не стоили ничего. Что касалось меди, так она вообще валялась под ногами. Многие из французских солдат бросали мелочь прямо на стол, где сидел человек, продававший билеты. 
Спектакли пользовались определенным успехом, как и прохладительные напитки, предлагаемые в фойе. Стендаль, который был в то время в Москве и служил интендантом во французской армии, разыскивал свою подругу – актрису и певицу Мелани Гильбер. Он её не нашел, хотя было известно, что она выступала в этой французской труппе. А руководила французским театром бывшая директриса французской труппы Императорского театра Аврора Бурсе. Эта актриса и драматург приехала в Россию ещё в 1808 году: дело в том, что в Европе стало известно, насколько популярен музыкальный театр в России, и немецкие, французские, итальянские труппы потянулись в Москву и Петербург. Известно, что иностранным актерам платили гораздо больше, чем русским, и встречали их дружелюбнее, чем наших. Администрация театра относилась к нашим строже, а иностранцам было многое позволено из того, что совершенно немыслимо для русского актера. Так относились не только к актерам, но и к произведениям. Не очень высокого мнения о русских операх были москвичи богатого сословия, их всё время тянуло послушать Моцарта, Гретри. Русская опера, которая пользовалась большой популярностью, была известна с 1779 года и называлась «Мельник – колдун, обманщик и сват».

Когда эту оперу восстановили, она оказалась очаровательной: прелестная музыка, очень хорошо развивается действие, герои – яркие, энергичные характеры. Интересно, что на сцене были выстроены реальные декорации: практически натуральная мельница, которая могла работать – из неё высыпалось зерно. Музыкальная редакция (переработка) оперы принадлежала великому русскому композитору XVIII века Евстигнею Фомину – музыканту, который учился в Германии и Австрии.

А когда он приехал в Россию, Екатерина невзлюбила Евстигнея Фомина – большие были сложности у художника с властью. За него заступался Державин, но умер Евстигней в нищете. В наши дни вышел Роман Бориса Евсеева «Евстигней Фомин», впервые изданы документы, которые рассказывают о судьбе этого удивительного человека, о его любви, его творчестве. А тогда Екатерина не пускала на сцену ни одно из его произведений. Естественно, что в театре на Большой Никитской улице не могло быть и речи о постановке оперы «Мельник – колдун, обманщик и сват». Там пытались поставить французский водевиль. Для этого Аврора Бурсе, директриса Императорского театра, решила изготовить занавес. Где же взять парчу? И она не нашла ничего лучше, чем распороть ризы, награбленные французскими мародерами в московских храмах. Этим сослужила себе дурную славу, и если бы она не побежала из Москвы вместе с французами, её могли бы и повесить.

Последние дни Наполеона 

Шло время, заканчивался сентябрь, а вместе с ним – и съестные припасы в Москве. Начались холода, невиданные для Наполеона, и трудно себе представить, как он не предусмотрел такого развития событий. У Наполеона была очень большая библиотека о России, он перечитал всё, и ни в одной книге не вычитал, что в сентябре в Москве могут быть морозы. Тем не менее, холода наступили, и французские солдаты в своем летнем обмундировании стали замерзать прямо на улицах. Но Наполеон по-прежнему упорствовал: ему советовали уходить из Москвы, он же ждал ответа от Александра I на свои письма, в которых содержалось предложение о мире. Ему пришло в голову замириться с Александром, но он не понимал, почему же нет ответа. Александр не хотел такого перемирия, считал ниже своего достоинства о чем-либо договариваться с Наполеоном: «Я лучше отступлю на Камчатку, чем пожертвую хотя бы частью России». Хотя всего несколько лет назад он обнимал Бонапарта и говорил: «Ты мне брат, и я люблю тебя как брата». Наполеон даже сватался к одной из сестер Александра I.

А пока Наполеон задумался над расширением репертуара театра, и намеревался вызвать в Москву актеров из Парижа и певцов из Милана. Рушился мир, а он думал, как бы ещё выпить бокал шампанского в театре и послушать прекрасную музыку. Француз Филипп-Поль де Сегюр, автор знаменитых записок о пребывании в Москве, замечал по этому поводу: «Среди развалин устроили театр, и говорят, что были призваны из Парижа лучшие актеры. Один итальянский певец приехал, чтоб постараться воспроизвести в Кремле «Тюильрийские вечера»». Это был знаменитый кастрат Тарквинио, о котором маршал Коленкур писал: «Французские актеры, итальянские певцы, в том числе знаменитый обладатель сопрано Тарквинио, и иностранные ремесленники оставались в Москве, так как они не знали, куда им деваться, когда началась эвакуация. Они потеряли всё во время пожара и грабежей. Тарквинио едва удалось спасти один из своих костюмов, император приказал помочь. Тарквинио настойчиво желал петь для императора, и пел перед ним два раза». Вероятно, это было в Кремле, потому что фактов посещения Наполеоном театра на Никитской нет. Коленкор продолжает: «Это происходило в совершенно домашней обстановке и продолжалось не более получаса. Присутствовали только офицеры из свиты императора». В дальнейшем Тарквинио захватили казаки и почему-то приняли его за женщину. Общество Тарквинио им понравилось, потому что он принялся услаждать их слух своими песнями. Голос у него был нежный, печальный, он мог брать очень высокие ноты совершенно легко. Говорили, что он поёт как соловей весной.

Тем временем, уже французские офицеры не понимали, что происходит и что делает их главнокомандующий. Лейтенант Дамплу возмущался: «Что делает император? Его редко можно видеть, он безвыходно сидит во дворце, принимая курьеров и управляя империей. Кажется, теперь пропала вся надежда на то, что русский царь будет просить мира. Потребуется, значит, новая кампания. Но где зимовать? Город разрушен и наполовину сожжен, а у нас нет ни провианта, ни запасов. Меж тем, зима ведь близка». И далее: «Сегодня смотрел «Рассеянного» и «Маррон и Фронтен». Представление имело большой успех. Госпожа Л. – замечательно интересна…».

Приехать в Россию парижские и миланские певцы не успели, Наполеон бежал из России раньше. Печальна судьба бывших актеров французского императорского театра: покинув Москву вместе с захватчиками и оказавшись ненужными своим зрителям, они сгинули в истекающем из России огромном потоке голодных и замерзающих солдат наполеоновской армии. Блистательная французская труппа Большого театра растворилась в белоснежных полях под Москвой. Обоз французской армии, которая бежала из Москвы уже в октябре 1812 года, растянулся на многие километры. Он состоял из восьми рядов, так французы увозили из Москвы награбленное имущество. Тащили всё. Даже удивительно – варвары, и в то же время культурная нация. Во время войны понятия смещаются, и даже не подозреваешь, на что способны человек и целая нация в этих ужасных обстоятельствах.

Восстановление театра
Отступление французской армии в 1812 году

1812 год – особенный в истории Большого театра, потому что с этого времени в Москве начала работать постоянная балетная труппа. Московский балет стал важной частью театра, и во главе его стоял Адам Павлович Глушковский. Он закончил балетное училище, был любимым учеником выдающегося французского балетмейстера Дидло, который работал в Петербурге. С 1808 года Глушковский выступал в сольных партиях, а с 1812 года он – москвич, премьер-постановщик, балетмейстер Большого театра. О Глушковском осталось не так много воспоминаний. Известно только, что он поставил огромное количество балетов, был необыкновенно работоспособен и много времени уделял танцовщикам. Московские балерины неслучайно славились красотой, изяществом и невероятными техническими возможностями. На них специально приходили смотреть, потому что так изящно и быстро кружиться, как московские балерины, мало кто умел.

После 1812 года труппа Императорского театра довольно долго скиталась по Москве. Александр I лишь в 1821 году соизволил утвердить проект нового театра на будущей Театральной площади. А тогда она называлась Петровская, поскольку сам театр был обращен фасадом на Петровку.


Р. Курятников. Вид Петровского Большого и Малого театров. 1820-е гг. Гравюра

Благодаря Лермонтову мы узнали, где именно давал свои представления Императорский театр. Дело в том, что Михаил Юрьевич Лермонтов в 1819 году пятилетним ребенком был привезен в Москву. Бабушка привела его в театр, и единственное, что сохранилось в памяти будущего великого русского поэта, это название оперы – «Невидимка». Действительно, была опера «Князь-Невидимка, или Личарда-Волшебник», музыку к ней написал Кавос, слова – Лифанов. Кроме оперы Лермонтов увидел и возрождающуюся из пепла Москву. Где же он мог смотреть эту оперу? В том здании, которое сегодня занимает церковь Святой Татьяны. Конечно, в то время о том, что это будет церковь, не было и речи. Здание стояло на Манежной площади рядом с московским университетом. Это была усадьба Пашкова – двоюродного брата того самого Пашкова, чей дом красуется сегодня на Моховой улице: виноторговца, знаменитого откупщика, некоего «нового русского» екатерининского времени.

Усадьба имеет древнюю историю – когда-то там стоял дворец адмирала Апраксина, построенный ещё в петровскую эпоху: трехэтажный особняк с овальным куполом. Сохранилась акварель одного из учеников Федора Алексеева, знаменитого пейзажиста, где изображена панорама Моховой улицы с древней усадьбой. Усадьба переходила из рук в руки, пока Пашков не стал её хозяином. Он собирался давать там балы и театральные представления, зная о том, что здания у Императорского театра в Москве нет. Кстати, к перестройке усадьбы причастен великий Василий Баженов.

О Лермонтове говорили, что его стихи – музыкальны. Он прекрасно играл на гитаре и пел пронзительно. Иногда людям хотелось плакать, когда они слушали Лермонтова. Он был очень впечатлителен, и одно из его ярких впечатлений – это посещение Большого театра, уже отстроенного заново.

Дом Пашкова на Моховой улице. Архитектор В.И.Баженов