«Музыкальный маршрут»

 

Архив

Дата выпуска: 05.12.2017

«Город и камни люблю,

Грохот его и шумы певучие…».

Валерий Брюсов

Город полон тайн и звуков, пленительных, страстных… Судьба города, судьба домов, судьба людей – сквозь музыку города, по музыкальному маршруту…

Дома и улицы хранят память о мгновениях жизни, счастья, страсти. Прислушаемся и посмотрим на наш город через призму поэзии, музыки и любви.

Вспомним всё, что нам дорого, вспомним то, что нам близко, вспомним, что мы любили и любим. Иногда, говорят поэты, память похожа на бездонный колодец, посмотришь – голова закружится…

Прогуляемся по улицам Москвы. Чтобы найти верную дорогу, сначала нужно заблудиться. Может быть, остановимся, вслушаемся?

А за поворотом нас ждет новая история, новая судьба, новая мелодия…

Иван Грозный и Романовы

Романов переулок – крошечная улочка в самом центре Москвы. Вечерами здесь тихо, пустынно, вспоминается легко…

Как только он не назывался, и кто только там не жил: и Хитров переулок, и Нарышкин, и Разумовский, и Никитский. А в прошлом веке его и вовсе повысили в ранге, он стал называться мощно и громко – улица Грановского. Нынче – опять Романов переулок. Название вернулось в 1992 году. Но почему все-таки Романов?

До 1917 года переулок назывался Шереметьевским – ещё одно название. А все потому, что издавна в Москве названия давались по фамилиям живших в этих местах сиятельных семейств. Вот и ответ – Нарышкины, Разумовские, Шереметьевы… Но Романовы добились самого большого успеха. И Романов переулок обязан своим названием царствовавшей более трех веков династии Романовых. Дело в том, что в этом переулке стояли огромные палаты бояр Романовых. Романовы породнились с Рюриковичами, в частности – с Иваном Грозным. Породниться – неплохо, но надо ещё и удержаться у власти. Вспомним, каким непростым характером обладал Иван Грозный.

В 1547 году устраивается грандиозный смотр невест: приглашаются девушки от двенадцати лет и чуть постарше, и Иван Грозный, а тогда ещё молодой царь Иван IV, решает выбирать. И выбрал он Анастасию Захарьину, которая находилась в прямом родстве с Романовыми. Она была не просто Анастасией Захарьиной, иногда её называли Анастасией Романовой-Юрьевой (тогда не было отчеств). Анастасия Романова была из захудалого рода, племянница одного из опекунов Ивана IV – окольничего Романа Юрьевича, но таких окольничих было немало. Царь сам выбрал её, что и вызвало недовольство ближайших к нему бояр, ведь она не отличалась древним происхождением. Выбрав в жены Анастасию Захарьину, Иван Грозный обрек её на несчастливую судьбу. Завистники, не одобрившие выбор царя, со временем жестоко отомстили ему: они отравили любимую супругу Ивана IV. Через несколько лет после смерти Анастасии, уже Романовы-Юрьевы жестоко отомстили своим обидчикам: они натравили Ивана IV на них, и начались репрессии. Якобы, царицу «счаровали», и виновные были найдены. После этого царь Иван и стал Грозным. Этот исторический эпизод говорит о том, что Романовы удержались рядом с царем.

 

Александр Алексеев-Свинкин. Иван Грозный с котом Великим

Царь очень доверял Романовым. Никита Романов, один из влиятельнейших людей того времени, был доверенным лицом Ивана Грозного, и даже ходил с ним в мыльню, то есть в баню. Были у царя и спальники, и стольники, но в мыльню ходили не все. У Никиты Романова был сын Федор – тезка сына Ивана Грозного, который был слаб и говорил: «Царь я, или не царь?». Именно Никита Романов отправил Царевича Дмитрия в Углич, и всё, что там произошло, возможно, и на его совести. Мы привыкли винить в убийстве царевича Дмитрия Бориса Годунова, но он был отнюдь не первым в очереди к царскому венцу. Одним из первых претендентов был Никита Романов, и он стал делать все возможное, чтобы своего сына, Федора Нититича, подвинуть поближе к царскому трону. Борис Годунов видел огромную опасность в том, что Романовы слишком много власти сосредоточили в своих руках, и велел постричь Федора Никитича Романова в монахи под именем Филарет. Что интересно – ни до этого, ни после, подобных примеров у нас не было: монах Федор Никитич – Филарет, а Михаил Федорович – это его сын. Первый царь из рода Романовых, благодаря которому Романов переулок получил свое название, имел отца – Патриарха Филарета, и к Филарету обращались «Великий государь». Это было интереснейшее время в русской истории: был царь – Михаил Федорович, и Великий государь – Филарет.

Династия Романовых в лицах

Через много лет эта ситуация спровоцировала конфликт между царем Алексеем Михайловичем и Патриархом Никоном. Никон решил, что может выполнять роль, подобную той, что играл Филарет при Михаиле Федоровиче. Ведь Михаил Романов не подписывал ни одного царского указа без одобрения своего отца Филарета, поэтому и говорят, что царствовали два человека – Патриарх и царь. Но Алексею Михайловичу, сыну Михаила Федоровича Романова, такой советчик был не нужен. И всё закончилось церковным расколом.

Ходишь по переулку, и даже не догадываешься, какие страсти здесь кипели. Хочется вспомнить, что Иван Грозный предстаёт здесь в совершенно ином свете – влюбленным в Анастасию, человеком, который любил музыку, играл на музыкальных инструментах, сочинял, был звонарём. Говорят – здоровый мужик с рыжими волосами забирался на колокольню Ивана Великого и звонил раза три-четыре в день. Не такой уж слабый был Иван Грозный, как иногда нам его представляют.

Всё переплелось в Романовом переулке. Интересно, что в честь Ивана Грозного не назван ни один переулок или улица в Москве, а в честь Романовых – несколько. Например, Никитский бульвар или Большая Никитская улица: есть версия, что названием своим они обязаны опять Никите Романову – он основал Никитский монастырь. Романовы, царствовавшие триста лет, конечно, заслужили иметь собственный именной переулок в центре Москвы.

А что же дальше? Какие удивительные люди жили здесь? Как много страшных и прекрасных судеб…

Граф Орлов и Гурилёвы

Дом 7 в Романовом переулке во времена крепостной России принадлежал графу Владимиру Григорьевичу Орлову, одному из пяти знаменитых братьев Орловых. До сих пор неизвестно, откуда они появились. По легенде, богатырь-стрелец, которому должны были отрубить голову, сказал стоявшему рядом с ним Петру I: «А ну-ка, посторонись, я здесь лягу, мне неудобно, когда ты стоишь рядом!». Петр I так удивился, что помиловал его и назвал Орловым: «Будь ты орел». Очень красивая версия. Своим возвышением Орловы обязаны Екатерине II. Но пятый, самый младший, брат – Владимир Григорьевич – не был фаворитом Екатерины. Он был известным меценатом и держал у себя крепостной оркестр, где играли крепостные музыканты и услаждали его слух, и его гостей. Дирижером этого оркестра был Лев Степанович Гурилёв – отец знаменитого русского композитора Александра Львовича Гурилёва. Часто к Орлову обращались с просьбой выписать Гурилёва для семейных празднеств и торжеств. Например, Голицыны много раз приглашали в свой московский дом Льва Степановича. Он был известным дирижером и церковным музыкантом. Но он был крепостным, и его сын, Александр Львович, половину жизни прожил в крепостничестве. Лишь когда их хозяин, граф Владимир Григорьевич Орлов, скончался в 1831 году, композитор Александр Гурилёв получил вольную, но не знал, что с ней делать, потому что жить на воле не привык. Жил бедно, трудно, зарабатывал, чем только возможно – переписывал и редактировал ноты, бегал по урокам. На его портрете – красивое, но трагическое лицо, потому что на нем печать зависимости: страшное понимание, что ты всегда был вещью и тебя в любой момент могли унизить, продать, передать другому, подарить – осталось навсегда. Хотя в Москве его очень любили, он дружил с Варламовым. И самое важное, что он, помня о своем крепостном детстве, о своей крепостной жизни, собирал народные песни. Он считал, что народные песни, рожденные в крепостной среде – прекрасны и пронзительны. Несколько сборников народных песен он издал. Те романсы, которые сегодня с удовольствием поют – «Однозвучно гремит колокольчик», «Не шей ты мне, матушка, сарафан» – это его песни. Но он рано умер от страшного психического заболевания, часто попадал в лечебницы и умер быстро.

 

Композитор Александр Гурилёв

Однако, он был не одинок: такая тяжелая судьба свойственна очень многим выходцам из крепостных. Вспомним наших знаменитых художников Василия Тропинина и Федора Рокотова – сколько пережили они унижений на пути к признанию! Василия Тропинина его хозяин использовал как лакея, подающего блюда к праздничному столу. Ему было приятно, что знаменитый художник, талант, находится в полной крепостной зависимости от него. А некоторые и вовсе заслужили признание после смерти.

Но граф Владимир Григорьевич Орлов обладал другим характером: он с уважением относился к своим крепостным и так ценил талант семейства Гурилёвых, что даже позволил учиться маленькому мальчику, узнав о его необыкновенном даре, необыкновенных музыкальных способностях, и учителя детей графа Орлова преподавали маленькому Саше Гурилёву.

Он прекрасно знал историю композиции и историю музыки, знал иностранные языки, но понимал, что он – крепостной. В 1831 году, когда он освободился от рабства, ему было уже двадцать восемь лет, и психика, как говорят, была сильно надломлена. Интересно, что он уже в детстве проявил свои музыкальные способности – отец учил его, и он играл на скрипке и альте в крепостном оркестре. Его приезжали послушать очень многие сиятельные друзья Владимира Григорьевича Орлова и отмечали, что такой самородок подрастает в его оркестре. Известно, что игре на фортепиано Гурилёв обучался у самого Джона Фильда – это знаменитый пианист, который приезжал в Москву, и его исполнение в Благородном Собрании приходил послушать Император Николай I. На том знаменитом концерте присутствовал и Лермонтов. Александр Львович Гурилёв сочинял романсы на стихи Лермонтова. Его знаменитая «Молитва» на стихи Лермонтова – «Нет, не тебя так пылко я люблю…». Ему казалось, что его судьба, как ни странно, похожа на судьбу поэта – такая же непризнанная и одинокая. К счастью, он прожил дольше, чем Лермонтов, но десять лет провел в психиатрической лечебнице.

Об Александре Гурилёве известно немного, но желание учиться у него было огромное. Он прекрасно знал русскую поэзию, читал наизусть практически всё, что было опубликовано Лермонтовым, очень любил Пушкина. Его романс «Фонтаны Бахчисарайского дворца» – дивный печальный романс – Асафьев потом возьмет в свой балет «Бахчисарайский фонтан». Александру Гурилёву не хватало знаний, и он очень страдал от того, что у него не было возможности ездить, общаться с людьми, считать себя равным с ними. Однажды, в разговоре с Варламовым, с которым очень дружил, он говорил о том, что в жизни всё так правильно устроено, только жаль, что, общаясь с дворянами, он все равно чувствует себя рабом: «Какая-то рабская униженность во мне существует». Так говорил Гурилёв, и эта униженность сводила его с ума, к сожалению. Его тяжелая судьба – один из примеров того, как гибли таланты в крепостной России.

Граф Шереметьев и Прасковья Жемчугова

Если пройти чуть дальше по Романову переулку, то ещё одна судьба напомнит о себе. Это судьба Прасковьи Жемчуговой – знаменитой крепостной актрисы, ставшей графиней Шереметьевой. Усадьба Шереметьевых чудом сохранилась на пересечении с Воздвиженкой. Это дом с четырьмя колоннами, очень изящный полукруглый угол. Удивительная история крепостной Прасковьи Жемчуговой ещё долго будет будоражить умы и вызывать интерес. Сколько легенд, слухов, воспоминаний о трагической любви графа к своей крепостной!

Николай Петрович Шереметьев по тем временам бросил не просто вызов обществу, это был поступок сродни подвигу. Как можно взять в жены крепостную девку, актрису?! В Москве до сих пор один из Останкинских прудов носит название «Актёркин пруд», потому что туда бросались лишенные чести актрисы. Это была очень непростая доля – быть крепостной актрисой, да ещё красивой и талантливой. Ведь сегодня она могла быть актрисой, а завтра её отправляли на конюшню, или она могла прислуживать за обедом. Был такой эпизод: один из многочисленных предков Николая Петровича устраивал представление, и какая-то из актрис понравилась одному из Шереметьевых, либо приглашенному гостю. Это означало, что она должна прийти ночью к графу, или он сам приходил к ней в опочивальню и завязывал платок на ручке двери, где жила крепостная актриса. Вот почему такой резонанс вызвал поступок Николая Петровича Шереметьева – он взял её в жены, отдал ей титул и наследство, он отнесся к ней по-человечески. В то время это были не люди, это были рабы, которых продавали и покупали.

Говорят, что Шереметьев пленился её дивным голосом и красотой. Однажды он пришел на репетицию крепостного театра и услышал невероятной красоты голос. Он пошел на этот голос и увидел прекрасную женщину. Интересно, что такая же история случилась с художником Михаилом Врубелем: он пришел в театр, где репетировали оперу в его декорациях, и в полумраке зала услышал удивительный голос. Он влюбился в этот голос и повторял: «Я хочу быть только с этой женщиной». А когда свет зажегся, он увидел знаменитую певицу мамонтовского театра Изабеллу, потом сделал ей предложение, и они были какое-то время счастливы. История Шереметьева удивительным образом повторилась. Но в отношениях Шереметьева и Прасковьи Ковалевской (такова была её крепостная фамилия) всё было гораздо сложнее. В то время можно было любить, но в жены принято брать равную – графиню, или княгиню.

Влюбившись в Прасковью Ивановну, граф дал ей вольную в 1798 году, и женился на ней. В народе их брак сразу окутали легенды, и даже родилась народная песня под названием «Шереметьевская», которая показывает отношение простого народа к поступку Шереметьева, с такими строками: «Нашу милую Парашу ведут с барином венчать». К сожалению, Прасковье было не суждено долго прожить – она умерла в родах. В Останкинском дворце хранится знаменитый портрет, где она изображена в полосатом халате: говорят, что он написан уже после её смерти. Кстати, портреты Прасковьи тоже написаны крепостным – Аргуновым, крепостным Шереметьевых. Шереметьев не расставался с портретами своей возлюбленной до конца своих дней. Этот портрет и два других всегда были у него перед глазами. Недаром в память своей супруги он решил основать странноприимный дом, ведь она занималась благотворительностью – приходила в странноприимные дома (больницы) и помогала там. Он даже стал ревновать, недоумевая, куда она исчезает вечерами. Однажды проследовал за ней и увидел, что она идет в богадельню, помогать. Тогда, наверное, и зародилась мысль о том, чтобы помочь ей самой и сделать её благотворительную жизнь легче, но при её жизни воплотить свой замысел не успел. После её смерти он выстроил на том месте, где она бывала, странноприимный дом. Этот дом известен нынче как Институт скорой помощи имени Склифосовского. Там находится Музей Прасковьи Жемчуговой, и говорят, что иногда вечерами тень её скользит по узким коридорам Института Склифосовского. Удивительное здание стоит на Садовом кольце и от него невозможно отвести глаз.

Антон Аренский

Прогуливаясь по Романову переулку, увидим дом, в котором жил русский композитор Антон Степанович Аренский. Удивительная фигура – Антоша, как называли его друзья. Отец его был знаменитым врачом, мать – изысканной женщиной, прекрасной пианисткой. Родился он в Петербурге, учился в консерватории у Римского-Корсакова. Учитель поощрял своего ученика, но оставил о нём странное воспоминание в своей летописи: «Мой бывший ученик прожил в Москве много лет. По всем свидетельствам жизнь его протекала беспутно, среди пьянства и картёжной игры, но композиторская деятельность, как ни странно, была довольно плодовита. Одно время он был жертвой психической болезни… Кутежи, игра в карты, безотчетное пользование денежными средствами одного из своих богатых поклонников, временное расхождение с женой… Потом – скоротечная чахотка, умирание в Ницце, смерть в Финляндии». И страшная фраза Римского-Корсакова: «Забыт он будет скоро». 

Заметим, что Петр Ильич Чайковский был об Аренском очень высокого мнения. Если вспомнить историю создания оперы «Воевода», стоит обратиться к письму Сергея Танеева, который был в очень близкой дружбе с Аренским. Танеев писал Чайковскому: «Я познакомился с прекрасным молодым человеком… Помните, Вы хотели написать оперу «Воевода»? У Вас сохранилось либретто. Вы теперь уже вряд ли приступите к этой опере, а Аренскому очень даже может пригодиться. Пришлите это либретто». Чайковский прислал либретто, и в доме в Романовом переулке Антон Аренский написал оперу «Воевода». Чайковский специально приехал из Петербурга на премьеру оперы «Воевода» и писал: «Аренский удивительно умён в музыке – как-то всё тонко и верно обдумывает! Это очень интересная музыкальная личность!».

Аренский (третий слева) в компании музыкантов 

Учителем Аренского был Николай Римский-Корсаков, а учениками – Сергей Рахманинов, Рейнгольд Глиэр, Александр Скрябин… Но у Скрябина не сложились отношения с Аренским. Говорят, у Аренского был очень вспыльчивый характер, и он не стеснялся в выражениях. Скрябин тоже не отличался тихим характером. Однажды они вспылили, Скрябин выбежал из класса и убежал из консерватории. Потом он закончил консерваторию, но не по классу композиции, а по классу фортепиано.

Танеев открыл Аренского Льву Николаевичу Толстому, и Толстой переменил свой взгляд на современную музыку, которую считал «безумным шумом и глупостью». Он сказал: «Вот этот, молодой, ничего. Он прост, мелодичен и симпатичен».

Танеев часто приходил к Аренскому в Романов переулок, они размышляли, музицировали, говорили о высоком, и Танеев учил его жить: «Антоша, приучи себя к правильной работе, перестань разрушать своё здоровье, перестань пьянствовать!». И когда Аренский сказал: «Легко сказать – перестань пьянствовать и перестань играть, а если влечёт?», Танеев ответил: «А если влечёт – воздержись». Аренский спросил: «Серёженька, а получается ли это у тебя, можешь ли ты воздержаться от тех страстей, которые влекут тебя?». Сохранилась трогательная записка Танеева об Аренском: «Я считаю тебя самым близким человеком и убежден, безусловно, в том, что наша дружба никогда не прекратится».

Директор Московской консерватории Василий Сафонов как-то сказал: «Муза Аренского не выходит из погреба ренского». К сожалению, чрезмерное увлечение спиртным Аренского и погубило. В письме Чайковскому Танеев пишет, что ему жаль Антошу, что Антоша сошел с ума и его везут в сумасшедший дом, и трудно представить, что милый Антоша находится один, в одиночной палате, и какие страшные видения, вероятно, приходят. Он считает, что много грешил, и надо всем каяться, каяться и каяться. Через некоторое время Танеев снова пишет Чайковскому, что Антоша вышел из сумасшедшего дома, а Чайковский отвечает: «Да, я видел Аренского, но он как-то сник, потускнел, как-то творчески обессилел». Это очень горько, ведь ученики Аренского в Московской консерватории давали ему высокую оценку. Например, слова Глиэра: «Аренский – это был не рядовой педагог, а подлинный художник, композитор исключительно даровитый, глубоко ценимый и любимый не только публикой, но и лучшими музыкантами того времени».

Шаляпин очень любил Аренского, ему нравилось исполнять его баллады. Одна из них – «Волки» – посвящена Федору Ивановичу. «Сильному человеку – о сильном звере» - было написано в посвящении. Шаляпин, когда выходил на сцену, говорил: «У меня есть традиция, которую я с удовольствием соблюдаю. Её поощрял и Антон Аренский. Надо выпить бокал шампанского, чтобы ярко и свободно выйти на сцену».

Стравинский – человек взысканный, придирчивый и привередливый – очень ценил Аренского, общался с ним, считал себя учеником и говорил: «Аренский ко мне относился с уважением, вниманием, и дружелюбно. Мне всегда нравился он сам и его вещи. Особенно мне нравилось удивительное, томительное фортепианное трио».

Конечно, жаль, что творчество Аренского находится под спудом забвения. Одни «Египетские ночи» чего стоят, а опера «Рафаэль»? Будем надеяться, что его творчество откроют для себя и наши современники.

Век двадцатый. Семен Буденный

В начале XX века бывшие владения Шереметьевых были на корню скуплены новыми русскими того времени. И по всей нечётной стороне Романова переулка (тогда – Шереметьевского) вознеслись огромные доходные дома, в которых затем жили замечательные люди, и среди них – музыканты.

Вот и дом, в котором жил Семен Михайлович Буденный. Казалось бы – музыка и Буденный, как они связаны? Но судьба порой выбирает странные пути…

Буденный жил в знаменитом доме, весь первый этаж которого усеян памятными досками. Там мы видим и Семена Михайловича с его знаменитыми усами. А за усами своими он ухаживал очень тщательно. В Музее Буденного сохранилось даже специальное приспособление – наусник, с помощью которого Семен Михайлович поддерживал форму своих замечательных усов. Когда Буденный решил, наконец, сбрить усы, ему позвонил Сталин и сказал: «Это не твои усы, это – собственность революции, народное достояние. Я запрещаю тебе сбривать усы».

Семен Михайлович во многом слушался вождя. Однажды в 1938 году Бабель написал ярко и открыто, что Буденный застрелил свою жену – боевую подругу Надежду, которая была медсестрой отряда конной армии. Действительно, вечером, когда Буденный пришел, он увидел свою жену убитой. Бабель не просто приоткрыл тайну, он высказал мысль, за которую потом поплатился: «У нас такие вещи случаются». Конечно, он имел в виду ещё и самоубийство Надежды Аллилуевой. Обратим внимание на сходство: и жена Сталина, и жена Буденного покончили жизнь самоубийством одним и тем же способом – выстрелив в себя из пистолета. Это была трагедия для семьи Буденного, но уже через несколько дней Семен Михайлович привел в свой дом в Романовом переулке новую супругу. Её звали Ольга Стефановна Михайлова, и было ей двадцать лет. Говорят, что они познакомились в Кисловодске, и Буденный увел её у своего ближайшего друга. Она была хороша, молода и красиво пела. Рассказывают, что Буденный постоянно спрашивал: «Душечка, Олечка, что ты хочешь?» Олечка говорила: «Хочу в консерваторию». И поступила. Через некоторое время Буденный снова спросил: «Олечка, душечка, что ты хочешь?» Она отвечала: «Хочу в Большой театр». И стала петь в Большом театре. У неё, действительно, был голос – контральто, и поэтому в Большом театре она могла с успехом исполнять арии Вани из оперы «Иван Сусанин», Ратмира из оперы «Руслан и Людмила» и, конечно, Леля из оперы «Снегурочка». Дочь Буденного от третьего брака, Нина, говорила, что сам Буденный обладал прекрасным слухом. Он слушал, как поет жена, когда она училась в консерватории, и говорил: «Ты, все-таки, не своим голосом поёшь, у тебя другой голос». И действительно, через некоторое время педагог сказал ей: «У Вас не сопрано, у вас – контральто».

Буденный умел играть на баяне, а аккордеоне, на гармонике. Сохранилось фактическое подтверждение этому – пластинка, выпущенная в 50-е годы, где Семен Михайлович вместе с профессиональным баянистом, известным музыкантом Зайцевым из Ростова, записал дуэт баянистов.

Семен Михайлович очень любил петь, особенно солировать. В Москве, на Воздвиженке, стоял особняк Саввы Морозова, и в нём некоторое время был Московский дом печати, где собирались журналисты, газетчики. По воспоминаниям очевидцев 20-х годов, подходя к этому дому, можно было услышать хоровое пение – значит, Семен Михайлович пришел в гости к газетчикам. Он мог организовать хор, они собирались и довольно складно пели и русские народные песни, и песни о самом Буденном, и про Первую конную, и другие подобные произведения. Семен Михайлович любил говорить: «Ну и погано же вы поете, товарищи, не то, что у нас в Армии. Я ведь с самим Шаляпиным пел». И такой случай действительно был. Во время Гражданской войны судьба свела Шаляпина, Буденного и Ворошилова. Как-то они сидели в штабном вагоне, пели, и Буденный подарил Шаляпину запеченный окорок в тесте. Федор Иванович был очень рад – по тому времени окорок, запеченный в тесте, был просто богатством. Эта история очень показательна для характера Семена Михайловича: когда ему предложили роскошную государственную дачу, он ответил, что любит, когда всё своё, а то потом отберут, и с чем он останется?

Двенадцать лет он прожил в счастливом браке с Ольгой Михайловой. Она была хороша, нарядна, он ею гордился и говорил – «моя куколка». Но начались недоразумения: она очень любила наряды, гостей, развлечения, а Буденному хотелось иметь детей. На что она говорила: «Зачем же, Сеня, я буду портить свою фигуру какими-то детьми?». Но однажды его вызвал к себе Сталин. А перед этим он побывал на приёме у Ежова, который сообщил, что жена ему изменяет и её надо арестовать. На что остроумный Семен Михайлович ответил: «Тогда у нас каждого второго надо арестовывать». Суть была в том, что жена Буденного изменяла ему с тенором Большого театра Алексеевым, что она мотается по посольствам (американскому, итальянскому, немецкому), шпионит, у неё даже нашли программу скачек. Она тратит деньги, а откуда у неё деньги? И поэтому её надо взять, хотя бы для того, чтобы она раскрыла связи – возможно, она что-то знает. В то время уже был арестован маршал Егоров, и органы были заинтересованы связями его жены. А Ольга Михайлова дружила с женой маршала Егорова и с женой Бубнова, наркома просвещения. Буденный не очень-то возражал, хотя, наверное, пытался. Но возражать – почти такой же случай, когда Сталин велел арестовать жену Молотова. На голосовании членов Политбюро, которые обсуждали вопрос, арестовывать ли жену Молотова – старую революционерку Жемчужину, Молотов воздержался. И это было необычайным подвигом – он посмел не проголосовать вместе с вождем за арест своей жены.

Говорят, что Буденный, когда жену увезли – плакал. Вспоминается фраза Сталина после убийства (или самоубийства) первой жены Буденного: «Сеня, ты, пожалуйста, со своими женщинами будь поосторожнее». Вообще вождь относился к своим соратникам как к родным людям, но очень любил, чтобы у каждого из них был грязненький эпизод в биографии: чем больше было пятен в биографии, тем эти люди были вождю милее. В этом и суть его отношения: он устраивал их личную жизнь, если ему не нравилась жена кого-то из членов Политбюро – её арестовывали, а он мог подыскать другую жену или дать рекомендацию, кто конкретно должен стать женой того или иного соратника.

Предмет страсти жены Буденного – тенор Большого театра Александр Алексеев – тоже был удивительным человеком. Незаслуженно забытый лирический тенор с потрясающей красоты голосом: он мог брать такое пиано, что мало кому это было под силу, но слышно было в самых дальних уголках зала; и так же он мог брать форте – мощно, сильно, красиво. Сохранились фотографии красивого молодого человека, он прожил всего сорок четыре года. Любимой его партией была партия Ленского, и недаром на Новодевичьем кладбище стоит памятник, где Алексеев в образе Ленского.

Кому посчастливилось слышать его в Большом театре, говорили, что голос его долетал до самых верхних ярусов. Это поразительно: он, как чистейший лирический тенор, обладал удивительным диапазоном и вокальными красками, у него было очень звучное форте и мощный верхний регистр – явление более редкое для лирических голосов. Говорили, что он был потрясающим трудоголиком и мог петь в день по два спектакля: например, утром – «Лакме», а вечером – «Севильский цирюльник». Что бы ни происходило в его жизни, в восемь утра он вставал и начинал распеваться, и распевался часа два. И только после этого он занимался своими театральными делами. Театр был для него самым важным.

Судьба Александра Алексеева удивительна. Он родился в Узбекистане, в маленьком городке. Его мудрый отец увидел у мальчика поразительный талант и желание петь, желание слушать музыку. Отец определил его в гимназию, учитель пения занимался с ним и сказал: «Твой путь – в театр, в оперу». И он поехал в Москву, пришел к знаменитому преподавателю Миллеру, который выслушал его и сказал: «У Вас прекрасный голос, но что Вы будете с ним делать, если не умеете двигаться по сцене, не знаете, куда деть руки, куда посмотреть? Я буду ставить Вам голос, а Вы ходите к Станиславскому, ходите в театр, смотрите и учитесь». Одновременно он учился в техническом училище, занимался механикой, и когда его спрашивали, как это возможно соединить, он говорил: «Не скажите, музыка и механика очень даже связаны».

Пел он до последнего, даже за несколько часов до смерти он очень слабым голосом пропел гаммы чисто и ярко. Но роман с женой Буденного ему так просто не обошелся. Официальный его диагноз – рак горла, что поразительно. Человек, который пел блестяще, и в когорте таких знаменитых теноров Большого театра, как Лемешев и Козловский, он стоял отнюдь не в очереди, а был первым. Он был очень здоровым человеком, увлекался теннисом, автомобильным спортом, охотой, бегал каждое утро. Энергия его, казалось, была неистощима. И вдруг – страшный диагноз. Он был, конечно, сражен этим, но держался, пел даже тяжелобольной.

Почему он ушел из жизни, что послужило причиной? Алексеев был известен в московском свете, своей красотой и голосом он привлекал внимание женщин, в том числе из высшего сословия – жен партийных работников. Их мужья интересовались балеринами, певицами Большого театра, а жены проявляли интерес к артистам, солистам оперы и балета главного театра страны. Недаром Сталин собрал коллекцию великих артистов оперы и балета, коллекционировал их буквально как марки: очень были дорогие актеры и певицы. Кто-то злобно пошутил, что он коллекционировал артистов, как бабочек. Некоторых даже накалывал. Алексеев был человек красивый и очень легкого характера – веселый, остроумный, прекрасно схватывал языки. Например, когда он приехал в Латвию, то Латыши устроили ему огромную овацию в Национальном оперном театре: он пел знаменитую арию Ленского «Куда, куда вы удалились…» на латышском языке и зал двадцать минут не отпускал его со сцены. Рассказывают, что его вызывали на Лубянку, допрашивали, но он ни единого дурного слова не сказал про Михайлову Ольгу Стефановну, которая к тому времени уже находилась в застенках.

Её взяли в Большом театре прямо в концертном платье, так она и сидела там на протяжении долгого времени. В одиночной камере она провела много лет, потом её отправили в Сибирь. От неё требовали показаний. Буденный считал, что Ежов подбирался именно к нему: если бы она дала показания на Буденного, то судьба его могла быть решена. Хотя совсем другой человек решал, кого и когда брать, прикалывать в своей коллекции.

Очень тяжелой была её судьба – фактически со сцены Большого театра она попала на лесоповал. Была история, когда она поразила жителей маленького сибирского городка Енисейска: по улице шла женщина в шикарном платье, в шляпе и перчатках до локтя, что было невиданно. Так она ходила в театр, а жители были в фуфайках после войны. Театр был для неё единственной отдушиной, и после долго перерыва она опять ненадолго окуналась в знакомую и любимую атмосферу. Но перенесенная трагедия, пытки и насилие в конце концов её сломали. Единственное место, которое ей находят – уборщица в енисейской школе. Очень резко у неё происходит психологический сдвиг, срыв, она сходит с ума. Начинает писать доносы даже на тех, кто сдаёт ей комнату. Всё закончилось для неё слишком поздно: в 1956 году Буденный написал письмо, что она ни в чем не виновата, что это к нему подбирались через неё. Но она – человек уже совершенно другой. Он помог ей вернуться в Москву, выбил ей комнату, больницу. Приглашал её к себе в Романов переулок, но она уже туда не заходила. Вот что случалось в то время с людьми… Из Романова переулка, из номенклатурного дома – на лесоповал.

Удивительная история случилась и с самим Буденным. Когда арестовали его жену, он привез тещу к себе в Романов переулок, и через несколько дней после ареста Ольги Михайловой сказал ей: «Мне нужна женщина». И тогда теща пригласила быть экономкой свою племянницу – девушку, которая училась в стоматологическом институте. Прошла ещё неделя, и Буденный сделал ей предложение. Они прожили довольно счастливо пятьдесят лет, она родила ему троих детей, долгожданных детей. Он стал отцом, жизнь его вошла в спокойное русло, особенно после смерти Сталина, когда можно было спокойно спать по ночам.

Был даже анекдот, когда Буденный защищался с помощью пулемета, который он зарыл ещё во время Гражданской войны на своей даче. Якобы к нему на дачу приехали чекисты, он открыл огонь, а потом позвонил Сталину и сказал: «Иосиф, тут контрреволюция. Надо что-то делать, я буду отстреливаться до конца». И Сталин сказал чекистам: «Оставьте этого безумного старика».

Есть и другая версия. Якобы Сталин перезвонил Буденному и спросил:

– Ну, что, всё отстреливаешься?

– Всё отстреливаюсь.

– Ты, всё-таки, сдай пулемёт. Нехорошо это.

Буденный сдал пулемёт. Едут они с Ворошиловым в машине, и Ворошилов спрашивает:

– Как же ты теперь будешь себя защищать?

– А у меня ещё пушка зарыта, – отвечает Буденный.

Быть может, это отражает народный характер Буденного. Говорят, он был хитрым человеком. А как иначе можно было выжить в то время? По-сути они вдвоём с Ворошиловым, да ещё маршал Шапошников, и уцелели в этой мясорубке. Остальных поставили к стенке.

Дмитрий Шостакович

Рядом с домом Буденного по Романову переулку стоит дом, в котором часто бывал Дмитрий Дмитриевич Шостакович. В те времена – просто Дима Шостакович, только что закончивший Ленинградскую консерваторию и мечтавший жить в Москве.

Романов переулок, дом 3. соседом Буденного был ещё один занимательный человек – нарком финансов Сокольников (настоящая фамилия – Бриллиант). Женой Сокольникова была известная писательница Галина Иосифовна Серебрякова, в девичестве – Галина Бык-Бек. Первым её мужем был большевик Серебряков, один из революционеров ленинского призыва. Он, как и Сокольников, был расстрелян. Её не расстреляли, но восемнадцать лет Галина Иосифовна провела в лагерях.

Композитор Дмитрий Шостакович

А ведь она могла бы стать не известной писательницей, а известной певицей: «Пение стало с детства такой же страстью, как и литература. Моя мать была хорошей музыкантшей, от неё я унаследовала хороший слух и голос. С детства мне пророчили славу певицы. Я тщательно училась петь». И действительно, сам Николай Семенович Голованов – известный дирижер Большого театра – случайно услышав, как она пела, пригласил её в Большой. В это время он репетировал «Князя Игоря» и предложил ей партию Ярославны. Хотя сам Николай Семенович был женат на известной оперной певице Антонине Неждановой.

И вот Серебрякова на репетициях в Большом театре, но что она видит? В Большом театре она впервые познакомилась со Сталиным. Галина Серебрякова писала об этой встрече: «Это произошло в Большом театре в Москве во время постановки «Князя Игоря». Сталин удивил меня низким ростом, щуплостью и узкогрудостью. Чрезвычайно изрытая оспой кожа на его лице была какого-то серо-кирпичного оттенка. Рисунок губ под густыми усами ни тогда, ни в последствии я не смогла рассмотреть. Но низкий, заросший, как бы надвинутый на брови лоб и свисающий нос придавали лицу грубое, жесткое выражение. Маленькие с желтыми белками глаза излучали необыкновенную силу, впивались, жгли, гипнотизировали. Не одна я как бы сжалась под внимательным взглядом. Такими же растерянными, хоть и бодрящимися, показались мне и Луначарский, и другие товарищи, находившиеся в ложе. Необъяснимое чувство тревоги перед этим рябым, неулыбчивым человеком всё нарастало во мне. Равнодушно пожав мою руку и неторопливо вынув изо рта трубку, он заговорил с кем-то рядом. Затем первым пошел в ложу, сел в уголке один и, казалось, весь отдался чарам гениальной увертюры Бородина. Много в молодости встретилось мне людей – знаменитых и неведомых, недюжинных и посредственных, разных, и однако ни один не произвел такого большого, и вместе с тем тягостного впечатления, как Сталин. Несомненно одно: это ощущение возникло не теперь, после всего пережитого, оно зародилось в минуты первой встречи и определить его можно только одним словом – смятение». Несколько строк – и готов портрет. Это напоминает знаменитую картину художника Рублёва, который в двадцатые годы написал портрет Сталина: в кресле-качалке сидит щуплый, маленький человек и читает «Правду». Эту картину надолго положили под спуд, а ныне она висит в Третьяковской галерее на Крымском валу, как звонок из прошлого. Страх и ужас, ужас и страх… И оцепенение людей, некий массовый гипноз, который овладел обществом. Объяснения ему нет.

А Галина Серебрякова, которая  в 1924-1925 годах развелась с Серебряковым и вышла замуж за Бриллианта (Сокольникова), была молодой женой и жила в роскошной квартире в Романовом переулке. Она устраивала пышные обеды, вечера, приглашала артистов и музыкантов. Дом – полная чаша, и сюда часто приезжает Дима Шостакович. Он только закончил консерваторию, увлечён Первой симфонией, думает о ней и переживает довольно эмоциональные стрессы. Сохранилось его письмо того периода, довольно страшное: «Я был охвачен сомнением в своём композиторском призвании. Я решительно не мог ничего сочинить и все свои рукописи сжёг». Соломон Волков, издавший несколько книг о Шостаковиче, среди которых одна из блестящих – «Диалоги с Шостаковичем», был уверен, что Серебрякова была возлюбленной молодого Шостаковича. Действительно, Шостакович писал письма Серебряковой, одно из которых знаменательно: «Моя музыка непонятна. Она, может быть, вызывает у людей странные ощущения, но мне так хочется, чтобы ты много послушала её, и мы с тобой поговорили». Серебрякова оставила краткие, но интересные воспоминания о своих встречах с молодым Шостаковичем. Она говорила о странной дискомфортности общения с композитором. Некий психологический барьер, даже странное отчуждение между ними существовало. Конечно, она много знала и могла многому его научить. Талант Дмитрия Дмитриевича креп, но пока он был ещё мальчиком, выпускником консерватории. Это были очень тяжелые годы, хотя у Шостаковича вся жизнь была тяжелой. Во времена Сталина он чувствовал то же, что чувствовала Серебрякова.

Во время учебы в Ленинградской консерватории Шостакович жил впроголодь, потому что отец умер, и осталось трое детей. Дима болеет, мечется между Москвой и Ленинградом, пытаясь найти пристанище – может, Москва ему даст крышу над головой и работу. 29 февраля 1924 года он пишет своему московскому другу Льву Оборину: «Если будут лишние деньги, возьму пять червонцев и приеду в Москву. Один червонец – на дорогу в Москву, другой – обратно в Питер, а три остальных – на театры, концерты и выпивки. Эх, хорошо было бы!». Он приходит к Серебряковой, и она его принимает.

8 апреля 1925 года Шостакович пишет знаменитому музыкальному теоретику и педагогу Болеславу Леопольдовичу Яворскому: «В Москве живет один очень известный человек. Он занимает высокий пост, он имеет свой автомобиль, но как все великие люди имеет одну слабость – он безумно любит музыку и сам немножко играет на скрипке. С этим человеком, фамилия его Тухачевский, меня познакомил Квадри. Затем я играл ему, а он спросил меня, хочу ли я перебраться в Москву. Я сказал:

– Хочу, но…

– Что, но?

– Как же я здесь устроюсь?

– Вы только захотите, а устроить такого человека, как Вы, не будет трудно.

Я сказал ему, что подумаю. Приехавши в Питер, я сразу же написал Тухачевскому письмо, в котором просил его сдержать обещание насчет службы и даже комнаты».

С Тухачевским его познакомил Серебряков. Тухачевскому тридцать два года, он ещё молод, но уже разрабатывает реформу Вооруженных сил Советского Союза и занимает огромный пост. Шостакович пишет о Тухачевском: «Он был специалистом в ужасной профессии. Его профессия заключалась в том, чтобы шагать через трупы, и как можно успешнее». Но когда Тухачевского расстреляли, Шостакович написал в одном письме, что испытал физическую боль в  момент, когда расстреливали Тухачевского. Восприимчивость Шостаковича была удивительной. Он рассказывал Серебряковой о сне, который ему приснился в Москве: «Странный сон. Я иду по какой-то длинной дороге и вижу старика в белых одеждах. Старик подходит ко мне, и мне кажется, что он хочет прикоснуться. В этот момент я просыпаюсь с чудесным настроением, я вдруг понимаю, что полон сил, что мне хочется работать».

 

В это время Шостакович работает над Первой симфонией и над чудеснейшим Трио для фортепиано, скрипки и виолончели, и посвящает это трио Тане Гливенко, в которую влюблен и которая живет в Москве. Москва притягивает его, хотя он и говорил: «Как мне не нравится эта Москва, этот пошлый Храм Спасителя, эти пыльные улицы. Не нравится Москва, но мне иногда хочется здесь жить». Ему хотелось приехать в Москву, но – не удалось. Может быть, Тухачевский не помог, или не смог. И Шостакович изливает душу Оборину: «Комнаты в Москве не найти. Службы – не найти. Тьма окружает, и в довершение всего начала пухнуть шея. Поганый город Москва. Почему он не хочет дать мне места в лоне своём? Тамошняя теснота производит на меня скверное впечатление: низкие дома, масса народа на улице, но всё-таки я рвусь туда всей душой». Мама была против того, чтобы он переехал в Москву, и очень боялась. Как её любимый сын уедет? Кто будет давать ему молоко на ночь? Кто будет укутывать его теплым одеялом? Как он вообще справится? Ведь Шостакович был совершенно безбытный человек, быт его тяготил, ему это не нравилось. И он пишет маме: «Вообще здесь, в Москве, хорошо. Вчера я был в Храме Христа Спасителя и молился за вас. Подожди, мамочка, скоро я вернусь, буду давать концерты, буду зарабатывать деньги, и тогда как заживем! Только бы здоровье». А Оборину говорит: «Мне трудно переехать, потому что мама будет беспокоиться, как я буду без неё». Но давление любимой мамы его, тем не менее, тяготило. По вечерам он приходит к Серебряковой и в её доме его окружают и укутывают теплом. Серебрякова вспоминает его портрет: «У него была аскетическая внешность – мрачная. Но с другой стороны, эта мрачная внешность и состояние какой-то напряженности и нежности сочеталось с живостью характера, остроумием и даже озорством».  Как писатель, она понимала Шостаковича и могла разгадать какие-то загадки, которые он загадывал своим поведением, своим творчеством.

Их дружба продолжалась вплоть до её ареста. Сначала арестовали её мужа, Сокольникова, она писала письма с просьбой его освободить, и после нескольких писем Сталину и Ежову арестовали её саму. Она переживала тяжелые мучения, совершила попытку самоубийства, потом лежала в психиатрической больнице. Её книги изымают и сжигают, а героями её книг были Маркс, Энгельс, женщины французской революции. Удивительно, но когда она просидела 18 лет, то снова взялась за старую тему. Более того, она была убежденной большевичкой и партийцем, и даже науськивала Шостаковича, который всегда относился к ней с пиететом и нежностью, писать некоторые нехорошие письма. И Шостакович подписывал письма против Сахарова по её рекомендации. Она не единственная, кто не прозрел от ужаса лагерей и остался убежденным большевиком. Даже в лагерях были востребованы её педагогические способности: лагерное начальство в Казахстане поручило ей открыть студию, она набрала учеников и увидела у одной из учениц талант, которому уделила особое внимание. В результате эта ученица стала Народной артисткой Казахской ССР и даже Героем социалистического труда.

Они снова увиделись с Шостаковичем только через двадцать лет. При Хрущеве проводились так называемые встречи руководителей Партии и правительства с работниками искусства. На одну из таких встреч пригласили Галину Иосифовну Серебрякову, реабилитированную и восстановленную в Партии к тому времени. Она вышла на трибуну и стала рассказывать об ужасах лагерей, о пытках на Лубянке, и решила продемонстрировать всем следы пыток. Когда она расстегнула кофточку, кто-то вскрикнул и упал в обморок. Это был Дмитрий Дмитриевич Шостакович.

Такие странные повороты готовит иногда судьба.

Ирина Архипова

«Мой родной город – Москва. Это город моего детства, юности, и хотя я объездила множество стран, видела немало прекрасных городов, Москва для меня – город всей моей жизни, город моей мечты», – писала Ирина Архипова.

Волею судеб Ирина Архипова родилась в Романовом переулке, в самом центре Москвы, и в удивительном соседстве. В доме номер 3 жили военные, наркомы, военачальники, выдающиеся деятели – об этом напоминают мемориальные доски на стене этого дома. Но нет хотя бы маленькой памятной доски о том, что здесь прошло детство великой певицы Ирины Константиновны Архиповой, ведь мы можем гордиться, что она – уроженка Москвы.

Она с нежностью вспоминала свою квартиру, цитируя стихи Евгения Евтушенко, которые ложились ей на сердце: «В нашенской квартире коммунальной кухонька была – исповедальней». Она с любовью писала о своем коммунальном детстве и говорила, что москвичи, переселившись из коммунальных квартир, стали какими-то другими. Это очень интересное замечание великой певицы, которая и сама позднее переехала в другую квартиру в знаменитом доме Большого театра в Брюсовом переулке. Судя по всему, она сохранила эту любовь к коммунальной квартире, которая была лишена многих удобств: как писал Высоцкий – одна уборная на сорок восемь комнат.

До революции это был огромный доходный дом, где жили состоятельные люди.  Доходные дома начали строиться в Москве в конце XIX – начале XX века. Москвичи в штыки восприняли строительство доходных домов: как это было возможно? Скупаются на корню дворянские усадьбы, тех же Шереметьевых, и на этих землях строятся огромные доходные дома для сдачи в аренду состоятельным москвичам и приезжим людям. Подъезды были украшены зеркалами, лифт – из красного дерева, с мягкими скамеечками, на которых можно было сидеть. В доме большие комнаты, высокие потолки, в комнатах – роскошные изразцовые печи. Был даже специальный уголок, где хранились дрова, и у каждой квартиры были свои вязанки дров на зиму. Ирина Архипова вспоминала, как потрескивала печка, когда она засыпала, и треск поленьев напоминал старенькую песенку.

В двадцатые годы прошлого столетия этот огромный доходный дом № 3 был условно разделен на две части. В одной части жила советская элита – у них были огромные квартиры в пять, шесть и семь комнат, а в другой части дома жили простые советские люди, которых заселили в квартиры бывших доходных домов. Ирина Константиновна и её родители жили в одной из комнаток огромной квартиры этого доходного дома. Она вспоминала, что была даже общая лестница, которая связывала коммунальные квартиры с элитными номенклатурными квартирами, а потом её заложили.

Родители Ирины Архиповой были простыми советскими служащими, но очень рано почувствовали её талант. Мать и отец очень способствовали тому, чтобы музыкальный, вокальный дар дочери развивался. В пятилетнем возрасте её привели в Большой театр на балет «Щелкунчик», и это событие врезалось ей в память на всю оставшуюся жизнь. Рядом была консерватория, и это тоже повлияло на развитие таланта маленькой Ирины – её вовремя заметили и помогли.

Дом был удивительный. Рядом находился стариннейший Никитский женский монастырь, и по утрам маленькая Ирина Архипова слушала колокольный звон, который наполнял всю улицу, весь город.

Никитский монастырь начал строится в 16 веке, в 1929 году был уничтожен, а в 1930 году его полностью снесли, потому что строилось метро. Монастырь основал Никита Романов, дед первого русского царя Михаила Федоровича Романова. Монастырь назван в честь Святого Никиты: он гнал бесов, и обычно его изображают с рукой, поднятой для удара – избить беса, изгнать. Это очень поучительная история. Став христианином, Никита вызвал ярость своего отца, который был язычником, и бедного молодого человека заточили в темницу. В темнице ему явился ангел и сказал, что если он совершит небольшой поступок, то это избавит его от многих мучений – надо всего-то поклониться языческому идолу. Никита засомневался: с одной стороны – ангел, а с другой – странное предложение. Чтобы Господь вразумил его, он стал молиться. Явился Архангел Михаил и разоблачил ангела, потому что под личиной ангела скрывался бес. И Никита начал побивать и изгонять беса. Святому Никите молятся, когда человеком овладевают странные, смутные желания, когда душа находится в обольстительном плену.

В Твери есть храм Мученика Никиты. Говорят, что от этого храма отправлялся в соё путешествие за три моря Афанасий Никитин. Ирина Архипова вспоминала, что в двадцатые годы, когда храм начали уничтожать, в нем жили монашенки – они замечательно вышивали и шили, а жители роскошного дома в Романовом переулке заказывали у них наряды. Мама Ирины Архиповой заказала стеганое одеяло, мастерицы сделали его превосходно: это была изящная, легкая, воздушная, красиво вышитая вещь. И спалось под этим одеялом легко, потому что сшито оно было с молитвой.

Интересно, что и сама Ирина Архипова любила вышивать. Даже став знаменитой певицей, в редкие часы досуга она позволяла себе взять иголку с ниткой. У Ирины Константиновны была белая скатерть, на которой расписывались её гости, а она потом вышивала эти росписи. Удивительный поворот судьбы: наблюдая в детстве за работой монашек, она и сама потом занялась рукоделием. Ирина Архипова вспоминала: «В детстве мы бегали по монастырю, уже разрушенному, и видели, как в сохранившихся маленьких кельях сидели хрупкие монашки и вышивали при свечах. Казалось, что ветер шуршит, листья летят, и такая тишина и умиротворенность была в этой картине, что осталась на сердце навсегда».

Звонница Никитского монастыря была знаменитой, каждый день туда приходил звонарь-виртуоз, теоретик русского колокольного звона Константин Сараджев. Его мама была прекрасной пианисткой, ученицей Рахманинова и дочкой знаменитого детского врача Филатова. А Константину с детства нравились колокольные звоны. Архипова вспоминала, как странный, хрупкий, красивый человек шел и начинал звонить – это было нечто удивительное. Говорили, что у него был уникальный слух, и не было в те годы другого человека, который мог бы до мельчайших тонов различить, какой колокол звонит и где. Недаром Цветаева в «Сказе о звонаре московском» написала о Константине Сараджеве. Он различал до двух тысяч тонов, это называется «лунный слух». У него даже есть несколько книг, которые посвящены звукам. Он считал, что у каждого предмета – свой звук, а у каждого человека – своя мелодия. Кто-то существует в мажоре, кто-то – в миноре. Например, Цветаеву он видел в «оранжевом мажоре». Даже камни, кристаллы и металлы звучат по-своему, их цвет зависит от того, какая мелодия их переполняет: мелодия аметиста отличается от мелодии красного коралла или красного рубина. Он занимался греческой философией, очень ценил Пифагора, который по его словам, обладал истинным слухом. Истинный слух по Пифагору – это слух человека, который ощущает биение пульса Земли и биение всех живых существ, которые эту Землю населяют, будь то цветы, травы, камни, капли дождя. Всё – звучит.

Судьба занесла его в Америку, где он создал в Гарварде колокольню из колоколов, вывезенных из Советского союза. Конечно, он мечтал о создании концертной звонницы. Сохранилось воспоминание Свешникова, который очень ценил его и говорил, что звон его совершенно не был похож на церковный звон – это был уникальный музыкант. Свешников говорил, то многие русские музыканты пытались этот звон имитировать, но не получалось: они все равно писали самостоятельное музыкальное произведение, посвященное колоколам. А Сараджев чувствовал звоны, он понимал каждый их оттенок: каждый колокол обладал своим особенным звуком и, соединяясь с другим звуком, он создавал музыкальную атмосферу города. Интересно, что сам Константин говорил о том, что его звоны – не церковные. За несколько лет до смерти он говорил: «Мне бывает страшно. Мне кажется, что Господь меня накажет за то, что я так обращаюсь с церковными колоколами».

В шестидесятые годы в Советском Союзе решили записать звоны Ростовских церквей – получилась целая пластинка. Надо отметить, что Советская власть восприняла это как пропаганду православия. Министром культуры тогда была Екатерина Фурцева, некоторое время она жила в Романовом переулке в соседстве с Архиповой. А в Советский Союз приехал импресарио Соломон Юрок и, ожидая приема у высокого начальства, он случайно услышал эту пластинку. В конце он просто обливался слезами, что и спасло пластинку и её тираж. Эти звуки – настоящее сокровище.

Фурцева прожила в доме в Романовом переулке довольно долго, а когда у неё отобрали часть квартиры – маленькую кладовочку, предложив отдать её какой-нибудь старушке, она ответила: «Зачем же старушке? Она мне пригодится для солений». У неё были очень сложные отношения с деятелями культуры – чем большим талантом обладал человек, тем более противоречивые воспоминания о Фурцевой остались.

Майя Плисецкая говорила о ней: «О Фурцевой – нельзя – между прочим, всуе. Это была яркая фигура в нашем загаженном ничтожествами государстве. Да и конец у Фурцевой был трагическим – она отравилась цианистым калием. Безмерное честолюбие уложило её на смертный одр, ей было всего шестьдесят четыре года. После членства в Политбюро Фурцеву разжаловали в Министры культуры, она сменила Михайлова, и жизнь моя добрых полтора десятка лет перекрещивалась, сталкивалась лбами, воевала, смирялась с Фурцевой. Её нельзя описать одной краской – черной, у Екатерины Алексеевны множество оттенков. Начну с фамилии: внешность у неё была самая славянская, но фамилия – редкая, вроде пришлая, чужеземная. Много раз, особливо после спиртных возлияний на артистических банкетах, она любила в окружении подобострастной, рты раскрывавшей российской толпы, мило, обаятельно бахвалиться, как всеми любима. «Но больше всего, – говорила она, – любят меня в Германии: немцы толпами собираются вокруг, я как магнит их притягиваю. Все улыбаются, ручки мне целуют, госпожа Фурцева, госпожа Фурцева…». Не решились её министерские оруженосцы изящно уговорить своего министра пореже ездить в Германию. Прозрачно намекнуть, дескать, что  фамилия Фурцева для немцев – не самая благозвучная, отвратить от неё посмешище, не выставлять на глумление и позор». Майя Михайловна Плисецкая открыла русско-немецкий словарь и процитировала: «Фурзен (по-немецки – фурцен) переводится как «испускать ветры» и так далее». На каждом углу в Германии продается этот словарь. Интересно Плисецкая пишет: «Ан был как-то у министра в роду из крепостных, батрачивший у немецкого, предположу, помещика. Злоупотреблял предок некими звуками, и прозвал его немецкий колонист «Фурцевым». А если серьезно, была она живым существом, не канцелярской куклой из папье-маше. Её можно было растронуть, увлечь, убедить, пронять, прогневать. Она тут же, при вас хваталась за телефонную трубку и вступала в перепалку с неким отпетым бюрократом. Повышала на него голос, сердилась». А Галина Павловна Вишневская не любила Фурцеву и вспоминала о ней жестко.

На самом деле Фурцева много сделала не только для культуры в целом, но и для музыкальной культуры – конкурс Чайковского состоялся, благодаря Фурцевой, оркестры начали выезжать на гастроли за границу, многие произведения стали исполняться на сцене. То, что казалось раньше запретным, стало открытым. Было построено новое здание МХАТ на Тверском бульваре, где с ней потом и прощались. Проводились всевозможные конкурсы – например, балетные. Совершенно иной размах получил конкурс имени Чайковского – это было грандиозное событие для нашей страны. Председателями жюри конкурса были Шостакович, Хренников, Ростропович, Свешников. Эти конкурсы позволили вернуть, хотя бы на время, в Советскую Россию очень многих представителей мировой музыкальной культуры, которые когда-то покинули страну. Они заседали в жюри, выступали. Москва преображалась, когда шли конкурсы Чайковского. Билетов нельзя было достать, стояли огромные очереди, и даже совсем далекие от музыки люди приобщались к этому событию.

Странный характер был у Фурцевой – такое желание власти и страх потерять её. Она была единственной женщиной, которая так долго занимала высокий пост – единственной женщиной, которая была допущена к власти. Это было тяжелейшим испытанием для неё. Её карьера развивалась среди мужчин, которые не очень благожелательно воспринимали женщину в своей среде, и ей было очень непросто. Непросто складывалась и её личная жизнь. Екатерина Алексеевна была поразительно женственной, красивой женщиной, ей нравилось наряжаться и фотографироваться в иностранных журналах с распущенными волосами. Этого ей, конечно, не могли простить ни жены начальников, ни сами начальники. Несколько раз она даже пыталась покончить с собой.  Однажды она приняла огромную дозу снотворного, и её муж – известный дипломат Фирюбин – испугался и позвонил в обыкновенную поликлинику, а этого делать не полагалось. И потом он был наказан – понижен на службе, потому что нельзя было допустить, чтобы история с самоубийством вышла наружу. В тот момент Фурцевой помогли, но круг замкнулся – она всё равно ушла сама.

Вот такие соседи были у Ирины Архиповой. Именно в Романовом переулке Архипова была определена в музыкальную школу Гнесиных, и сама Гнесина прослушивала её и сказала, что у неё хороший голос. Отец Ирины Константиновны очень хорошо пел. Потом она поехала на родину матери, в слободскую Украину, и там узнала, что её дед обладал таким басом, что когда он пел, все бросали работать и даже свечи в храме гасли. Природа таланта Архиповой – в глубине народной. Ведь она специально не училась петь. Ирина Константиновна Архипова закончила Архитектурный институт и начала работать по специальности. Первоначально её заслуги, как способного архитектора, были отмечены видными мастерами – например, Жолтовским. Архипова была привлечена к проектированию комплекса зданий Московского университета на Ленинских горах, принимала участие в проектировании здания Финансовой академии на Проспекте мира.

Уже потом она закончила консерваторию. А если вернуться в её детство, то ей очень хотелось играть на рояле. Но в музыкальной школе класс рояля был уже занят, и ей предложили играть на виолончели. Однако папа сказал, что это невозможно – не может его хрупкая девочка сидеть за таким огромным инструментом и таскать его на себе. И они добились, чтобы девочка обучалась игре на фортепиано. Странные превратности судьбы – в детстве Ирина Архипова ходила заниматься музыкой к педагогу, который жил недалеко от Архитектурного института. Школа её находилась в здании, которое сегодня стоит на Знаменке, и откуда началась история Большого театра. Ирина Константиновна поражалась: как будто кто-то вел её по Москве, рука судьбы направляла её. Дом, где дал своё первое представление театр (тогда он ещё не был Большим), позднее стал пристанищем для музыкальной школы. Интересно, что дом, в котором жила Архипова, находился рядом с домом, куда привел свою молодую жену – Прасковью Жемчугову – граф  Шереметьев. Архипова потом вспоминала, как много раз проходила мимо этого романтического места и, возможно, желание петь передалось её от великой певицы Параши Жемчуговой.

Романов переулок стал местом жительства для многих оперных певиц. Странным, таинственным образом соединены там реальность и вымысел, реальность и фантазия, реальность и предначертание…