Интервью

 

Дата выпуска: 23.09.2017

О сокровищах радио «Орфей», о том, чем наш эфир отличается от филармонии, об универсальном языке музыки и многом другом в программе «Культурный обмен» телеканала ОТР рассказала генеральный директор радио «Орфей» Ирина Герасимова. Программа вышла в эфир в воскресенье, 24 сентября 2017 года, в 12:10.

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Сегодня мы будем говорить о радио — это особый и таинственный мир, который несмотря на новейшие технологии, все более подчиняющие нас себе, по-прежнему занимает очень важное место в нашей жизни. И у меня особое удовольствие представить нашу гостью — генерального директора Российского государственного музыкального телерадиоцентра, академика Российской академии радио Ирину Герасимову.

Ирина Герасимова — генеральный директор — художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, академик Российской академии радио, лауреат премий «Медиа-менеджер России» и «Почетный радист», заслуженный работник культуры Российской Федерации. Родилась в Москве, окончила Государственную консерваторию имени М.И. Глинки по классу фортепиано. С 1985 года работала на радиостанции «Юность» в качестве музыкального редактора. В 1991 году была приглашена в Студию музыкально-развлекательных телепрограмм РТР, где принимала участие в создании первых игровых и шоу-программ российского телевидения. В 1998 году стала генеральным директором радио «Ностальжи», а в 2000 — председателем Государственной радиовещательной компании «Маяк». С 2005 года руководит Российским государственным музыкальным телерадиоцентром, в состав которого входят радиостанция «Орфей» и несколько прославленных музыкальных коллективов, в том числе Академический Большой концертный оркестр имени Ю.В. Силантьева.


"На радио я могу весь процесс от первой до последней точки сделать сама".


С.Н.: Здравствуйте, Ирина.

Ирина Герасимова: Здравствуйте.

С.Н.: Я знаю, что в нашей жизни очень много решает случай. Как вы считаете, ваш приход на радиостанцию «Юность» в 1985 году — это был случай? Все-таки у вас консерваторское музыкальное образование. Или это все-таки судьба?

И.Г.: Не совсем. Наверное, и не то, и не другое. Наверное, это все-таки было такое осознанное решение.

С.Н.: Осознанный выбор, да?

И.Г.: Да, и желание. Потому что к моменту, когда я пришла на «Юность», я уже имела почти десятилетний педагогический стаж, у меня были свои ученики, я с ними очень успешно работала, даже первый выпуск какой-то я даже выпустила, очень прилично играли детки. Но, видимо, в силу уж не знаю чего — характера, что ли, или того, что мне всегда хотелось более широкого поля деятельности: не комнатное я животное. Поэтому я очень хотела что-то другое, связанное с музыкой. И действительно... Вот говорят, что мысли материальны. Я очень долго этого хотела, года три хорошо так об этом думала, и действительно случилось со мной такое удивительное происшествие. Просто с моей подругой я попала в Софрино, в Софрино много журналистов в тот момент отдыхало, и как-то мы разговорились и получилось так, что один из них как раз искал внештатного корреспондента, музыкального редактора. И ему показалось, что, в общем, я могу попробовать. Тогда в Гостелерадио попасть в штат было практически невозможно. Я работала внештатно два года на трех работах: утром на радио, днем в музыкальной школе, а вечером еще успевала каких-то частных учеников.

С.Н.: Но я так понимаю, что «Юностью» все не ограничилось, по счастью. Дальше начинаются довольно радикальные перемены всюду, и в том числе на Гостелерадио. Но в какой-то момент вы поработали и на телевидении, то есть телевидение тоже было для вас не...

И.Г.: Да, не чуждое совершенно. Я по-прежнему очень люблю телевидение и знаю его очень хорошо. Но на телевидении я выдержала, честно скажу, четыре года и опять вернулась на радио, потому что никто не мог тогда понять, как ты можешь...

С.Н.: Да, это же всегда считается каким-то повышением, когда ты уходишь на телевидение.

И.Г.: Да, да. Но я скажу, что меня привлекало. При всем том, что телевидение, конечно, давало в каком-то плане более широкие возможности, но в каком-то плане оно обрубало крылья — в том плане, что на радио, например, я могу весь процесс от первой до последней точки сделать сама: продумать, придумать, организовать, записать, оформить, пригласить — все-все, до последнего момента. На телевидении, как вы знаете, это команда, и если команда работает, скажем так, не совсем так, как ты хочешь, или не совсем так, как ты себе представляешь, это довольно серьезные какие-то внутренние неприятные чувства. Но я же работала в начале 1990-х гг. — вы понимаете, что это было: это были коммерческие программы, это были... Кстати, я начинала в очень интересной редакции у Татьяны Николаевой — это была российская редакция развлекательных программ, и тогда там были придуманы первые игры, то есть то, что сейчас так популярно («Зигзаг удачи», «Телекроссворд»). И я была единственным музыкальным редактором на всю редакцию. Я каждый вечер думала: «Боже, зачем мне это? Я не хочу ничего этого. Больше никакого телевидения». Я так уставала жутко. Все программы были разные, все требования режиссеров были разными. В общем, конечно, такой душевный раскардаш я тогда испытывала. Но я честно отработала свои четыре года.


"Я быстро, как запасной на скамейке хоккеист, значит, раз через бортик и типа руковожу".


С.Н.: Это был тоже какой-то такой необходимый опыт, тем более что... все-таки вы все равно оказываетесь в этой сетке развлекательных программ, и одна из станций, которую я очень хорошо помню — это радио «Ностальжи». Вы руководили им, да?

И.Г.: Да.

С.Н.: Но это FM-формат называется, да? То есть это короткий формат, это легкая красивая музыка. Я так понимаю, что это была ваша территория.

И.Г.: Да, работа на «Ностальжи» была связана тоже с определенным новым опытом, потому что это была работа с французскими учредителями, это была работа с серьезным брендом, который имел свои традиции, который имел свои, как бы это сказать, наработанные какие-то правила игры. Правила игры FM-радиостанций, французских FM-радиостанций с этим шармом...

С.Н.: Французские, да, с этим акцентом. Я даже помню, это была заставка из Хулио Иглесиаса — «Ностальжи» как раз — она в тебя сразу попадала.

И.Г.: Да-да-да, это было так. Это, конечно, была невероятно романтическая пора моей жизни, потому что тут, во-первых, все красивое кругом — это Франция, это все так вообще невероятно романтично. И с другой стороны, эта романтика подкреплялась хорошей коммерцией, серьезными требованиями к какому-то обновлению бренда, постоянному внесению новых каких-то поисков. Потом это было время (как раз когда я пришла), когда на рынок буквально каждый год выходила новая FM-радиостанция, и французский бренд уже не имел такого серьезного значения, потому что вышли разные радиостанции (не будем их называть), но это были серьезные новые придумки, креативные придумки наших российских радийщиков, и это сильно, мощно, молодо.

С.Н.: И что, они вытесняли в конечном счете «Ностальжи», или там произошли какие-то проблемы с учредителями?

И.Г.: «Ностальжи» просто продали, причем продали даже не у нас тогда, а продали французы большому холдингу. «Ностальжи» не то что продали, а его поглотил большой холдинг тогда. Там находились «Energy», «Ностальжи», «Европа» и еще, я просто уже сейчас забыла, но, по-моему, там шесть радиостанций было.

С.Н.: То есть она оказалась похоронена в этом...

И.Г.: Да, к сожалению, получилось так, что начавшаяся во Франции революция — как она любит это делать — докатилась и до нас, и через какое-то время... Я, правда, на тот момент работала уже на «Маяке», но тем не менее, к сожалению, через какое-то время она была продана.

С.Н.: «Маяк» — это все-таки такая ключевая история, я так понимаю, в вашей биографии.

И.Г.: Ну в общем да.

С.Н.: Потому что это уже совсем другое. Это легендарный российский бренд, советский бренд, с шлейфом, который за ним следовал. Что вам дала работа на «Маяке»?

И.Г.: Ну, вы знаете, тут романтики было мало, я вам честно скажу, потому что это тоже достаточно жесткая была работа. Честно скажу, это была жесткая работа, и опыта у меня не было никакого. Потому что пришла я туда заместителем председателя, а через полгода я оказалась председателем. И, в общем, такая тогда была жизнь, были обстоятельства некоторые, когда наш председатель Андрей Быстрицкий был срочно переведен на «Вести», он стал руководить «Вестями», а я быстро, как запасной на скамейке хоккеист, значит, раз через бортик и типа руковожу. И получилось так, что мы уже успели с Андреем Георгиевичем выиграть FM-частоту для «Маяка», она должна была вот-вот выйти, и тут опа! — я одна. У нас ни заставок, ни вообще понимания, как это... То есть это был, конечно, очень такой серьезный период, очень серьезный.

Что я должна сказать про «Маяк»? Там была реально серьезная, очень хорошая команда ВГТРК, которая, конечно же, и плечо подставила, и определенную помощь, безусловно, оказывала (и теоретическую, и практическую), и в общем, конечно, все получилось благодаря тому, что мы работали очень хорошей, серьезной командой.


"Я с 9 до 18 генеральный директор, а с 18 до остального времени художественный руководитель".


С.Н.: То есть фактически начиная с «Маяка» — и, может быть, даже раньше, с «Ностальжи» — вы совмещали и функции администратора, и директора, и в то же время художественного руководителя?

И.Г.: Ну да.

С.Н.: И как это получается? Как это возможно?

И.Г.: Вы знаете, сейчас, когда должность моя так и называется «генеральный директор — художественный руководитель», когда мне задают этот вопрос, я говорю: «Я с 9 до 18 генеральный директор, а с 18 до остального времени художественный руководитель». Потому что... Сейчас это просто, потому что часть, например, нашего центра — это музыкальные коллективы, и понятно, что все концерты после 18 часов, и в это время я все, я художественный руководитель. А до этого момента...

С.Н.: А что сложнее?

И.Г.: Для кого как, но, конечно, художественное руководство — это очень тяжелое бремя.

С.Н.: Прежде всего потому, что ты общаешься с творцами, да?

И.Г.: Да. А вы знаете, что это...

С.Н.: Это всегда тяжелое испытание.

И.Г.: Да.

С.Н.: Сложное испытание.

И.Г.: Да, сложное.

С.Н.: Я знаю, что ваш приход на радиостанцию «Орфей», точнее вот этот Российский государственный музыкальный телерадиоцентр, был с некоторым напряжением встречен некоторыми профессионалами...

И.Г.: Это мягко сказано.

С.Н.: Но во всяком случае были и какие-то письма, и были какие-то дискуссии по поводу того, что вы пришли со своим радийным опытом, а там была какая-то очень неспешная жизнь в основном в формате трансляций больших произведений, которые ну никак не укладывались в форматы FM, форматы современного радио. Как вы в результате нашли компромисс?

И.Г.: Речь шла о жизни и смерти, на мой взгляд, понимаете. И компромисс, в общем, в смысле программирования радиостанции был невозможен. Компромисс был возможен, скажем, в отношениях с людьми, что, в общем, наверное, и было сделано (надеюсь, что так это было воспринято), потому что я абсолютно пришла туда не с мечом, нет — в смысле с «мечом» через «е», не через «я». Конечно же, там были большие, серьезные проблемы, это правда. На самом деле сама структура такая, пожалуй, единственная в нашей стране. Она сделана по образу и подобию таких общественных больших вещателей типа BBC, типа WDR, то есть того, что делают в Европе...

С.Н.: За государственные деньги.

И.Г.: Да, за государственные деньги. Когда радиостанция... И мы называемся телерадиоцентром в общем-то, хотя телевидения пока у нас нет — пока нет. Но когда радиостанция сама является заказчиком, сама является производителем каких-то программ — так, как France Music это делает, как это делает BBC — и сама же является владельцем своего контента.

С.Н.: То есть права у вас, да?

И.Г.: Права и у них, и у нас, да, но это вот такая система взаимодействия организмов внутри редакции и музыкальных и художественных коллективов. И на самом деле это очень здорово, потому что действительно мы можем сделать любую программу к любой дате, любой воплотить в жизнь свой каприз музыкальный. Вот хотим мы исполнить... Кстати, вот такой каприз у нас сейчас появился, потому что нам еще досталась библиотека нотная от Гостелерадио, и мы там время от времени откапываем совершенно фантастические шедевры.

С.Н.: Это клавиры в основном, да?

И.Г.: Разные: это и клавиры, и переписанные ноты. Но очень много материалов, которые вообще никогда еще не исполнялись. Вот, например, Гостелерадио заказывает музыку к спектаклю такому композитору, как Сергей Прокофьев. И мы это обнаруживаем, и там написано, например: «Никогда не исполнялось». Понимаете, что чувствует настоящий музыкант? У него начинают дрожать руки, шевелиться все вообще, мозги в голове — тут же ты начинаешь думать: «А как? Это же...»

С.Н.: Неизвестно же.

И.Г.: Это же неизвестно, это же надо немедленно делать. И тут ты идешь тогда в свой оркестр и говоришь художественному руководителю: «Давай». Художественный руководитель всегда говорит одно и то же: «Мне нужно еще дополнительно пятнадцать музыкантов, двести пятьдесят скрипок...», и ты начинаешь его уговаривать: «Ну как, ты понимаешь, это же никогда не прозвучит, а вот если ты сейчас скажешь „да“, ты будешь первым...»

С.Н.: ...исполнять неизвестного Прокофьева.

И.Г.: Да, представляете? И мы сделали такой проект, который называется «Возрождаем наследие русских композиторов».

С.Н.: Я знаю, что вы делали с Аренским...

И.Г.: Мы делали... У нас уже в этом году будет четвертый. Мы сделали Аренского, мы сделали Голованова, у нас будет Александр Масалов — это авангардист такой, у которого великолепная музыка, но она полностью как бы забыта просто в силу того, что он был репрессирован, что у него были... Везде одинаково все.

С.Н.: Да, все сюжеты были похожи.

И.Г.: Да, все сюжеты очень похожи. И уже мы занимаемся композитором Половинкиным, который тоже писал замечательную музыку, и она как-то прошла мимо. И это несправедливо, потому что наше радио имеет великих экспертов-музыковедов, которые, глядя в эти ноты, говорят: «Это гениально, это должно звучать». И радио в этом смысле прекрасный инструмент для того, чтобы музыка звучала.

С.Н.: То есть фактически вам подчиняются, будем говорить так, по структуре радио «Орфей», оркестр...

И.Г.: Четыре художественных коллектива — два оркестра и два хора.

С.Н.: Эти музыкальные коллективы занимаются гастролерской деятельностью, живут какой-то своей отдельной жизнью или все-таки они внутри вашей компании?

И.Г.: Они внутри нашей компании. Они не юридические лица, юридическое лицо — это мы; они наши департаменты, как это сказать.

С.Н.: Подразделения.

И.Г.: Да, художественные подразделения. И с ними достаточно сложно и многообразно у нас происходят взаимоотношения. Почему? Потому что одна часть их задач — это реализовывать проекты РГМЦ, потому что они под это заточены. Вторая часть — это когда наши коллективы приглашают просто поучаствовать в концертах такие замечательные музыканты, как Владимир Спиваков, многие другие. Но это у нас называется, так сказать, поучаствовать на гонорарной основе, то есть это, в общем, такая аренда в хорошем смысле этого слова.

С.Н.: Выступление оркестра.

И.Г.: Да, выступление оркестра просто в чужих проектах. И есть еще часть нашей истории — это запись на пленку того, что играют наши коллективы и что мы им заказываем. Кстати, «Возрождаем наследие» — это не только концертный проект, мы его зовем мультимедийным проектом, потому что если у нас такой проект идет, то это концерт, это запись диска, это съемка фильма и это огромный пласт Интернет-работы с соцсетями, в Интернете и так далее.

С.Н.: Скажите, а вы приглашаете для работы с оркестром каких-то знаменитых солистов, выдающихся музыкантов?

И.Г.: Конечно. Да, мы приглашаем. Соответственно, должно быть понимание финансовое, каких именно... Мы можем пригласить любого солиста, потому что у нас очень хорошие взаимоотношения практически со всеми солистами мира. Потому что классическая музыка — это очень мировая история, она безграничная в том смысле, что у нас нет границ. И с любым из этих музыкантов мы можем созвониться, немедленно взять интервью, пригласить у нас попеть, но мы должны понимать, что это, в общем, недешево, мы не всегда можем себе это позволить.

С.Н.: Недешевое удовольствие. А скажите, в этом смысле обмен какой-то, который существует с другими радиостанциями или Medici.TV — эти контакты у вас существуют?

И.Г.: С Medici.TV довольно сложно обменом заняться, потому что у них все-таки очень телевизионный продукт, такой чисто телевизионный. А у нас он все-таки пока аудио, настоящий продукт от а до я, как я люблю, он пока аудио. Когда у нас будет телепродукт, тогда мы, наверное, будем об этом думать.


"Мы не филармония, мы радио".


С.Н.: То, что касается радио. Радио с вашим приходом, с получением этой FM-частоты и так далее, с этим изменением форматов... Мы же знаем, что классическая музыка может быть достаточно продолжительна, там эти части, которые не всегда умещаются в этот формат. Как вы стали решать эту проблему?

И.Г.: Это очень хороший вопрос. Пользуясь тем, что у вашего канала такая замечательная большая аудитория, я должна рассказать, как мы программируем. Тут у меня опять всегда дебаты с критиками и с некоторыми слушателями, которые понимают, что в их понятии мы вещаем не так. Мы не можем делить симфонию Моцарта: если там три части, должны быть все три части. Я всегда пытаюсь нашим слушателям объяснить, что немножко путают форматы. Мы не филармония, мы радио.

Что такое филармония? Ты приходишь на концерт на полтора часа, ты заплатил за это деньги, ты сидишь в середине ряда и ты не можешь выйти среди концерта, ты не можешь встать и уйти. А радио — это такая вещь, когда ты можешь просто немножко, чуть-чуть повернуть направо и все, ты тут же лишаешься слушателей. И поэтому наши слушатели любимые должны понимать, что самое главное для средства массовой информации не потерять свою аудиторию, а наоборот, наращивать ее. И в этом смысле, наверное, мы должны идти на какие-то вещи, может быть, не очень привычные нашим слушателям, потому что радио — это 24 часа. В любой момент ты можешь включиться и в любой момент ты можешь выключиться, уйти с волны. И вот когда...

Не надо так относиться к этому, как к закону такому. Во-первых, это нигде не написано — это тоже теоретики наши любят очень сказать, что вот так надо. Не написано, нет такого закона. Ведь когда педагог занимается со своим учеником, он же не требует в связи с тем, что нельзя дробить на части произведение, чтобы ученик все время играл первую, вторую и третью часть: он все равно учит первую, потом вторую. Мы же идем на это, понимая, что это определенный формат — так же, наверное, и радио. И в этом смысле лучше, наверное, все-таки пойти на какие-то уступки и иметь аудиторию, чем не идти никогда ни на какие уступки и не иметь аудитории. Поэтому мы программируем, конечно, радио в зависимости от того, какое время суток, как слушается это произведение, в зависимости от фокус-групп, от социологических исследований — мы все это делаем так же, как и все, любые нормальные радиостанции.

С.Н.: Меня в свое время очень развеселил ваш рассказ о том, как какая-то мама позвонила вам на радио и высказала просьбу, чтобы в ночное время не ставили похоронные марши. А у вас есть уже какая-то сетка, когда утром что-то бодрое, днем что-то еще, а вечером что-то более меланхолическое, или как, как вы рассчитываете эту музыку?

И.Г.: Немножко не так. Есть, конечно, этот момент. Дело в том, что сейчас радио ведь не делается вручную — это делает машина, ротатор. Короче говоря, это такой большой сервер, куда мы заносим произведения, понятные для наших слушателей, исследованные нашими исследователями. Мы понимаем, что это обязательно может звучать в нашем эфире, это хорошо. И вот мы заносим и понимаем. Как вы совершенно справедливо сказали, похоронный марш: понятно, что это гениальное произведение. Кстати, не нарушая целостность сонаты, мы обязаны дать похоронный марш, и ничего мы поделать с этим не можем. И мы даем, не нарушая целостности сонаты, но только в случае трансляции концерта. Вот если идет концерт, мы, конечно, включаем в этот концерт все, что там прозвучало. И, в общем, этот формат для профессионалов, для любителей, для тех, кто любит ходить в концертные залы. Поэтому программирование вечера оно такое правильное, консерваторское, филармоническое.

С.Н.: Ну это то, что называется трансляцией.

И.Г.: Это трансляция, да.

С.Н.: А вот как выстраивается программа дня, скажем так?

И.Г.: А программа дня выстраивается очень просто. Естественно, это бодрое утро — хорошая, правильная, может быть, немножко с таким шлягерным, коммерческим... Я не могу про классическую музыку говорить, что она с коммерческим оттенком — нет, конечно. Но это что-то хорошо известное: когда человек садится в машину, едет пять минут до работы...

С.Н.: Если ему так повезет.

И.Г.: Если ему так повезет, сейчас уже можно симфонии спокойно утром ставить, но он услышит это до конца, дослушает до конца. И у нас утром — с 8 до 11 — идет такое бодрое утро с бодрыми ведущими, мы стараемся как-то дать небольшую «новостийную» историю из мира музыки, что-то такое интересное рассказать. Потом у нас начинаются программы, репортажи, авторские программы. Кстати, Алексей Парин у нас делает тоже эту программу, и Лариса Гергиева у нас делает программу, и наши чудесные ведущие Ирина Кленская и Елена Камбурова делают. У нас очень много и очень хороших авторских программ, великолепных просто. Они очень интересные, они на разные темы. Вот как мы программируем авторские программы? Мы стараемся не только про музыку рассказывать, но и что-то около музыки — например, про музыкальные инструменты, как печатаются ноты, как делаются музыкальные инструменты, какие взаимоотношения в оркестре, где родились первые оперы. То есть это такая музыкальная литература.

С.Н.: И просвещение, такое просветительство.

И.Г.: Да. Это правда безумно интересно. И у нас есть исторические какие-то вещи: например, у нас есть чудесная программа Александра Васькина и Ирины Кленской — это прогулки по Москве с вот этими музыкальными... То есть адрес, например, Тверская, 18: здесь жил Шаляпин, здесь ходил к нему в гости кто-то, я не знаю, из Большого театра; здесь жил Голованов на Брюсовом переулке. Это так интересно, люди каждый день ходят мимо этих адресов, абсолютно не зная...

С.Н.: ...кто там жил и какая музыка там звучала.

И.Г.: Да, совершенно верно.

С.Н.: Вообще я обратил внимание, что в последнее время — в последние годы — слов на «Орфее» стало больше. Это так, или это субъективное ощущение?

И.Г.: Это так, это правда так.

С.Н.: С чем это связано?

И.Г.: Наверное, это связано с общей тенденцией рынка все-таки. Если вы интересуетесь радио, то сейчас очень стали модны ток-радио (на телевидении это ток-шоу), и человек хочет, чтобы с ним немножко поговорили. Мы стараемся минимально это делать, но почему мы к этому пришли? Потому что очень многие, особенно молодая аудитория, к которой мы очень стремимся, какие-то вещи пропустила в своем развитии, и ей интересно послушать, а что это такое там.

С.Н.: Что это значит.

И.Г.: Да, понимаете. И, например, мне один мой знакомый... Очень смешно: мы сидели пили кофе, к нам прибежала официантка... Потом как-то ушла, потом прибежала, ушла. Я говорю: «Официантка какая-то в темпе adagio». Он говорит: «Да? А я думаю, что adagio — это из балета только танец называется». То есть он понятия не имел, что adagio — это, в общем, термин такой музыкальный. Мы рассказываем о терминах музыкальных, мы переводим. В общем, мы стараемся некую вот такую музыкантскую романтику рассказать, перевести и показать, как это интересно и здорово нашим слушателям.


"Если вы хотите двенадцатилетнюю публику, посмотрите, куда она ходит, чем она увлекается, и войдите туда с каким-то продуктом".


С.Н.: Вы сейчас как раз коснулись очень важной темы — попыток как-то омолодить этот филармонический и оперный зал. Потому что традиционно считается, что серьезная, классическая музыка, опера — это прерогатива людей, скажем так, старшего возраста, взрослых, а молодые как-то воспринимают это с трудом, хотя я вижу оперные залы Европы, и очень часто молодые.... Иногда билеты дороговато стоят на эту самую оперу, но вы, наверное, знаете, что в Вене в Штаатсопере и вот сейчас, когда я был в Зальцбурге, есть экраны, которые стоят, и ты можешь, даже не заплатив эти внушительные суммы, сесть, закутаться в плед и смотреть Анну Нетребко или других каких-то звезд, которые поют на сцене.

И.Г.: Да, это вопрос очень болезненный, и мы тоже долго-долго нашей командой обсуждали такие всякие вещи. И я должна сказать, что, наверное, ничего нового мы не изобретем. Просто в каждом искусстве все равно есть маркетинг, и вот, например, в Метрополитен-опере придумали трансляцию в кинотеатрах. Вот там дешевые билеты, там не нужно даже одеваться в меха и бриллианты, но ты можешь прийти и послушать любую оперу, заплатив за это два-пять долларов. И это совершенно подняло это искусство и интерес к нему на абсолютно новую высоту. Почему этого не надо бояться, на мой взгляд? Жизнь идет вперед, и мы не можем оставаться все время в каких-то допотопных своих привычках, убеждениях — мы все равно должны придумывать новую упаковку для нашего...

С.Н.: Великого искусства.

И.Г.: Да. И поэтому мне кажется, что, конечно, нужно... Сейчас, кстати, новая придумка «Орфея» — это соцсети: мы все какие-то интересные штуки, которые придумываем, запускаем туда. Как говорят маркетологи Европейского вещательного союза, «ты должен быть там, везде, где твоя публика; где вообще твоя аудитория может быть, ты там должен присутствовать». Это что означает в переводе? — что если вы хотите двенадцатилетнюю публику, посмотрите, куда она ходит, чем она увлекается, и войдите туда с каким-то продуктом. Наверное, как-то так. Мне кажется, что сейчас реальная опера огромный интерес вызывает. Это почему-то тоже какое-то, на мой взгляд, предубеждение, что не интересуется молодежь — интересуется. Просто ей не дают альтернативы, ей мало альтернативы дают, понимаете? У нее есть на выбор огромное количество каналов какой-то любой музыки и всего один — классической. И вот оно все здесь, мне кажется, причина здесь. А вообще интерес огромный, потому что это же колоссальное эмоциональное воздействие, гораздо более сложное, интересное и глубокое, чем послушать трехминутную песенку какую-то.

С.Н.: Вы абсолютно правы, что, конечно, надо подготовить публику к восприятию этой музыки, к восприятию этих произведений. Опять же, одно из наблюдений такого постоянного слушателя «Орфея», что музыка стала больше... Я не скажу, что стало больше легкой музыки, но мюзиклов, музыки к кинофильмам. То есть как бы корпус классической музыки оказался немножко вытесненным. Это субъективное ощущение?

И.Г.: Нет, это не так. Это совершенно не имеет никакого отношения к вытеснению классической музыки. Если есть возможность, мы огромное количество классической музыки самой сложной можем делать. Но дело в том, что тенденции сейчас таковы, что мюзикл все больше и больше нашей публики завоевывает; огромный интерес к музыке кино, огромный интерес. Вы посмотрите, опять же, что делают в других странах: идет кино, на него тут же пишется для трейлера трехминутная какая-то очень интересная музыка, покупаются права, делается сценическое сопровождение, и это концерт. Люди приходят, им сразу интересно сходить на этот фильм, если они не были, послушать эту музыку, узнать этого композитора. То есть это такое мультимедийное пространство, которое везде должно учитывать свои интересы, скажем так — привлекать...

С.Н.: Вот, кстати, вам принадлежит эта фраза, что «Орфей» должен стать комфортной зоной для восприятия музыки. Комфорт как вы себе представляете? Что это в вашем понимании?

И.Г.: Вот почему у нас много текста? Включает «Орфей» какой-нибудь человек, который, скажем так, тянется к классической музыке, но не очень знает, что такое опера, чем скрипка от альта отличается. Ему некомфортно: он слушаем и не понимает. А чтобы сделать эту зону комфортнее, мы ему лекцию, и он уже: «Ааа, да-да, я понял, почему это». Вот что я имею в виду под комфортной зоной? Чтобы человек, слушающий классическую музыку, не задавал себе вопросов: «Слушайте, я не чувствовал себя уязвленным оттого, что он чего-то не понимает».

С.Н.: Не знает или не понимает.

И.Г.: Да.

С.Н.: Скажите, я так понимаю по тем именам, которые вы перечислили — особенно тех замечательных композиторов, которые находятся в архивы и были вами открыты — что вы не чураетесь такой сложной музыки, музыки, которая требует определенной подготовки: это может быть Шенберг, это может быть Берг, это могут быть какие-то... Но их немного, да, и их всегда предваряет какое-то слово?

И.Г.: Конечно. Но есть очень много приемов, которые позволяют современной музыке присутствовать в медиа-пространстве: это и рассказ о ней, и интервью, рассказ о судьбе композитора, и, может быть, для начала не целиковое исполнение, а фрагментарное. Это очень такая... Это все зависит от мастерства автора программы и программиста.


"Музыка — это материя, в которой должна царить гармония".


С.Н.: Поскольку вы художественный руководитель, я понимаю, что довольно сложно вам задавать вопросы такие личностные, но все-таки чей концерт вы никогда не пропустите, если есть такая возможность?

И.Г.: Андраша Шиффа. Вообще, на самом деле это, наверное, мое последнее такое потрясение...

С.Н.: И открытие.

И.Г.: Не то чтобы открытие: знаете, я его помню еще с времен своей юности с конкурса Чайковского. Но это удивительная какая-то история о музыке, об ощущениях. Вы знаете, все-таки для меня великий музыкант — это человек, который может ввести в резонанс себя, композитора и публику. И вот последний концерт Андраша Шиффа, на который я попала в Боне на Бетховенском фестивале... Он исполнял самые две сложные сонаты Бетховена, которые срезонировали так, что я просто вообще не понимала, где я нахожусь, это были какие-то горни и выси. И это, конечно, потрясло мое воображение. Может быть, я не могу сказать, что он единственный; конечно, много музыкантов, на которых, конечно же, я пойду и с удовольствием послушаю, но из последних таких потрясений, наверное, вот это.

С.Н.: А то, что касается постановок оперы. В последнее время очень такой доминирующей фигурой в опере стал режиссер, и вот эти режиссерские концепции, которые порой подминают под себя и музыку, и исполнителей — как вы к этому относитесь? Вообще роль режиссера, как вам кажется...

И.Г.: Вот я так и знала, что вы мне зададите этот вопрос. Я понимаю, да, что это такой сейчас животрепещущий вопрос.

С.Н.: Во всяком случае сейчас идут две концепции: или слушаете музыку и доверяете певцам, дирижеру, или подчинитесь режиссеру. Что вы выбираете?

И.Г.: Вы знаете, мое мнение... Я не буду выбирать ничего, потому что я считаю, что ни то и ни другое. Я считаю, что музыка — это материя, в которой должна царить гармония. Я уже говорила о команде, которая должна понимать друг друга. Опера получается, когда дирижер слушает режиссера, режиссер слушает дирижера и все вместе, все певцы слушают их вдвоем — вот тогда получается.

С.Н.: Но кто-то должен быть главным.

И.Г.: Мне кажется, что это такая мужская придумка, вот правда. Очень жалко, что нет режиссеров и дирижеров, которые как-то по-женски бы, по-компромиссному, красиво могли бы договориться. Мне кажется, нужно договариваться действительно. Мне кажется, что опера — это все-таки искусство, которое почему так влияет на нас? Потому что там четыре искусства: это и слово, и театр, и музыка, и балет. То есть все, что вообще есть на земле, все сливается в этом замечательном искусстве. И, конечно же, музыка — это такая верховодящая история. Как можно подавлять это? Вообще насилие в музыке — это неправильно.

С.Н.: То есть вы все-таки за то, чтобы подчиниться музыке и композитору, его слуху и его голосу?

И.Г.: Вот сложный вопрос. Я бы все-таки в нашем деле так не стала бы категорично. Всегда бывает по-разному. Бывает режиссерская совершенно фантастическая постановка, и ты понимаешь: музыка хорошая, все хорошее, но режиссер гений. И вот действительно это потрясает. Бывает, когда ты смотришь и понимаешь: режиссер очень хорошо поработал, но совершенно не туда, и тебя это никак не трогает. И это тренд, эта мода, это неинтересно, это надоело, это ты уже видел — бывает так. А бывает такое исполнение музыкальное, что ты все эти режиссерские штучки вообще не замечаешь. Ну невозможно... Понимаете, искусство — это всегда...

С.Н.: Непредсказуемость.

И.Г.: Да.


"Красивый эфир — это когда ничего лишнего".


С.Н.: Но в жизни руководителя канала, естественно, должно быть все более-менее спланировано и предсказуемо. Из ваших таких ближайших планов: вот это слово «теле» в названии вашей компании будет явственно представлено на экране?

И.Г.: Хотелось бы, хотелось бы. Но, как вы понимаете, это уже, конечно, никакое не эфирное телевидение, а мы мечтаем об Интернет-телевидении. И, конечно, очень жаль, что в нашей стране такие общепризнанные метры только западные компании. Очень жаль, что нет российской компании, которая бы делала то, что делают западные метры в нашей стране. Поэтому мы очень мечтаем о том, чтобы было такое телевидение. Я всегда очень боюсь сглазить. Сейчас в наших планах, вот буквально начало сезона будет ознаменовано пока аудиовизуальной студией. Наконец нам удалось построить очень интересную студию, где уже наши гости будут не только слышны, но и видны. Более того, они даже смогут показать фрагменты каких-то своих произведений. И я думаю, что вот это пока у нас такая небольшая ступенька, а в дальнейшем мы будем работать в области видео, скажем так — не телевидения, а видео пока.

А дальше мы подумаем о том, чтобы... Может быть, это действительно будет не совсем канал, но это будет некая такая видео-библиотека, видеомедиатека, что-то такое, куда можно прийти и сказать: «Я хочу послушать „Евгения Онегина“ в исполнении Лемешева», а у нас это есть. Или наоборот: «Я хочу послушать современную оперу, которая была поставлена не в Большом театре (потому что у них там это можно посмотреть), а вот где-нибудь, например, в театре Покровского», а у нас раз, и она есть.

С.Н.: И такая видеотека у вас есть.

И.Г.: И такая видеотека. Что-то такое пока, по-хитрому так.

С.Н.: Вообще одно из ваших любимых выражений, я обратил внимание — «сделать красивый эфир». Мне нравится «красивый эфир». Что вы подразумеваете под этим?

И.Г.: Красивый эфир — это когда ничего лишнего, что все очень грамотно, что есть какая-то такая вещь, которую человек запоминает, за которую цепляется и вспоминает потом долго. Ну и просто качественная, хорошая запись, редкая запись или очень редкий гость. Как это у нас, у журналистов бывает, вы же знаете. Поэтому красивый эфир — когда все это присутствует и ты сам чувствуешь удовлетворение, что да, получилось, в резонанс входишь.

С.Н.: Это была Ирина Герасимова в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.