Антон Гопко

Колонка Антона Гопко




 

В детстве ходим за истиной к учителям,

После — ходят за истиной к нашим дверям.

Где же истина? Мы появились из капли.

Станем — ветром. Вот смысл этой сказки, Хайям!

О. Хайям, Рубайят (перевод Г.Б. Плисецкого)

Какая чудовищная, несправедливая разница изначально заложена между теми целями, которые Человек ставит перед собой в жизни, и той конечной целью, к которой жизнь его приходит на самом деле!

Он умер. Собственно, с этого надо было начать. Он мёртв, и всё, что рассказывалось о нём, не имеет теперь ровно никакого значения. Предательство друзей, несчастная любовь, маленькие житейские удовольствия, чувственные наслаждения, известность, безвестность, удачи, неудачи... Всего этого и не было как будто. Всего этого с таким же успехом могло бы и вообще не быть!

Человек лежит бездыханный – такой же бесчувственный, как любой предмет мебели, только ещё более бессмысленный. Рядом суетятся огорчённые, сумрачные и плачущие люди. Но его не трогают их слёзы. Его вообще ничто не беспокоит. И всё же пронзительнее всех кричит здесь он сам. Его абсолютная неодушевлённость, столь противоречащая всему, что мы о нём знаем, его мозолящее глаза, назойливое отсутствие, жестокий, не признающий исключений вечный бойкот, внезапно объявленный им всему сущему, - всё это выливается в один безмолвный вопль: «Зачем? Зачем? Зачем? Зачем?..»

Зачем вообще было жить? Зачем нужно было терпеть столько страданий? Зачем надо было к чему-то стремиться и чего-то добиваться? Ведь в конечном итоге всё это не имеет никакого значения! В конечном итоге...

Четвёртая, заключительная часть Шестой симфонии Чайковского обозначена автором как Adagio lamentoso – то есть как «жалобное адажио» или «скорбное адажио». Вот что писал по этому поводу сам Пётр Ильич в письме к Володе Давыдову от 11 февраля 1893 г.: «По форме в этой симфонии будет много нового, и, между прочим, финал будет не громкое аллегро, а наоборот, самое тягучее адажио». Нам сегодня не так просто оценить всё революционное новаторство этого приёма. До Чайковского многочастный симфонический или сонатный цикл никогда не имел медленной концовки. Возможно, из этого правила и имелись какие-то исключения (мне лично сходу вспоминается только «Неоконченная» симфония Шуберта, которая, скорее всего, никакая не «Неоконченная», а просто-напросто неоконченная), но погоды они не сделали, традиций не ниспровергли. Зато после появления «Патетической» симфонии Чайковского медленные финалы сделались распространённым, «легитимным» приёмом. Достаточно вспомнить Третью и Девятую симфонии Малера, Четвёртую симфонию Шостаковича...

Но разве жизнь на этом кончается? Разве чья-то смерть способна остановить её? Вот на ещё совсем недавно засыпанной могиле зазеленела первая травка, вот подоспела чья-то новая молодость, вновь зазвенела и запела чья-то любовь...

Но для Человека всё это уже совершенно не важно. Этим его не утешить. Впрочем, ему даже утешения уже не нужны. О, несправедливое, проклятое, не постижимое уму вечное противоречие между конечностью нашего личного существования и непрерывной возобновляемостью жизни! Дьявольский диссонанс, над гармоничным разрешением которого безуспешно бьются все до единой человеческие культуры.

Нельзя так с людьми! Такое положение дел не может не возмущать и не порождать во всём живущем яростного протеста против смерти, против обступающего со всех сторон небытия, против несправедливости (или, наоборот, справедливости) мироздания, такого равнодушного к нашим маленьким «я»:

Увы, этот протест может закончиться лишь растерянностью, жалобами и всё теми же безмолвными вопросами «Зачем?»

Да и те, кто сегодня торжествует над жизнью, кто страдает, любит, взрослеет, ставит цели и стремится к ним, - все они точно так же обречены:

Четвёртая часть этой симфонии, так же как и её первая часть, написана в сонатной форме. Так же, как и в первой части, здесь противопоставляются друг другу си минор и ре мажор. Однако в репризе, как вы только что могли услышать, мажорная тема тоже звучит в си миноре. Это вполне соответствует классическим канонам формы, которые здесь удачно совпадают с драматургическим замыслом автора.

На этом конец рассказу. Всё гаснет, погружается во мрак, растворяется в небытии. Это только произведения искусства могут иметь чёткое и логичное завершение. В жизни же всё всегда оканчивается ничем.

Вот финал симфонии целиком:

А у меня есть ещё несколько примечаний ко всему сказанному...


Любовь и смерть

Среди многочисленных загадок Шестой симфонии имеется вот какая. Обе основные темы финала – части самой пессимистичной, откровенно и неприкрыто трагической – очень интонационно близки к той светлой, чувственной, напоённой восторгом мелодии, которая была побочной темой первой части симфонии. Почему это так?

По всей видимости, автор хотел провести здесь очень важную мысль о взаимосвязи любви со смертью. Любовь – это то, что даёт нам жизнь, и то, что наполняет наше бессмысленное существование смыслом, но именно поэтому она всегда содержит в себе семена конечного разрушения и гибели. Любовь – и антитеза смерти, и вместе с тем её пособница.

Возможно, кому-то из читателей подобная диалектика покажется спорной. Однако такое мировосприятие было чрезвычайно свойственно искусству эпохи романтизма, в центре которого стояла личность, индивидуальность и те силы, от которых более всего зависело её существование и благополучие. Иными словами, главными предметами изысканий романтиков были любовь, смерть и взаимодействие двух этих великих стихий. В Шестой симфонии Чайковского данная тематика получила полное и законченное воплощение, была доведена до логического предела, если только не до абсурда. Вот почему эту симфонию можно считать, наряду с «Тристаном и Изольдой» Вагнера, абсолютным романтическим шедевром, итогом всей эпохи, жирной точкой, после которой музыкальному романтизму уже просто нечего было добавить. Вагнер поставил эту точку в оперном жанре, а Чайковский – в симфонической музыке.


Взгляд со стороны

Где-то месяц назад я слушал эту симфонию на концерте Лионского национального оркестра. О своей любви к этому коллективу я уже неоднократно писал. Дирижировал Леонард Слаткин – один из самых известных и уважаемых «работников палочки» в мире, – который проводит в Лионе свой первый сезон в качестве музыкального руководителя оркестра. Так что были все основания ожидать, что исполнение окажется хорошим. Так оно и вышло.

Ну, может быть, если бы очень захотеть придраться, то можно было бы сказать, что первая часть была сыграна несколько несобранно, как будто бы и оркестр, и дирижёр самую малость растерялись перед лавиной чувств, брошенной на них автором. Что же касается трёх остальных частей, то там и при всём желании придраться было не к чему – они были исполнены не просто безукоризненно, но и так, что какие-то нюансы этого вдоль и поперёк известного произведения я смог расслышать именно на этом концерте. Вот уж от чего не ожидал сюрпризов!

Но я завёл этот разговор не для того, чтобы заниматься критикой, а чтобы рассказать о двух вещах, поразивших меня на этом концерте больше всего.

Во-первых, неожиданной оказалась аннотация в программке. В программках концертов нередко можно прочесть занятные вещи, но я никак не думал, что французы сумеют рассказать мне что-то новое о «Патетической» Чайковского.

Оказалось, однако, что во Франции эта симфония была впервые исполнена только в 1898 году, то есть спустя целых пять лет после российской премьеры и после смерти автора. И встретили её поначалу весьма неоднозначно. Вот что, например, писал на следующий день выдающийся французский композитор Поль Дюка:

«Русская музыка делится на официальную и всю остальную. Симфония Чайковского относится к первой, то есть к отнюдь не лучшей, из этих двух категорий. Идея этой громоздкой «Патетической симфонии» кажется мне убогой, а форма – непомерно раздутой. И почему вообще симфония называется «Патетической»? Я не вижу у неё ни одной выигрышной стороны, при том что, если уж на то пошло, ясно вижу, какие её свойства мешают ей тронуть и заинтересовать меня. Из раза в раз повторяющаяся затянутость разработок, злоупотребление медью, под стать военному оркестру, небрежность мелодий, от некоторых из которых за версту разит злачным местом, - всё это свидетельствует не столько о необычайной простоте музыки композитора, сколько о его неумении держать себя в руках и об отсутствии стиля. Впрочем, в начале финала можно заметить проблеск истинного чувства и даже широту мысли – словом, немного той самой патетики, которой так чудовищно не хватает произведению в целом».

Ну что тут скажешь? Я уже писал как-то, что крупным музыкантам бывает труднее всего понять друг друга.

Другой интересный факт – оказывается, некоторым из первых русских слушателей в открывающей симфонии музыкальной фразе слышался повторяющийся возглас «Помогите!» Странно, что эта информация не встречалась мне прежде. Интересно, откуда французы её взяли? Для себя я «перевёл» эту - действительно, очень близкую своими интонациями к человеческой речи – фразу как «баю-баю». Но «помогите», по-моему, подходит не хуже, а то и лучше.

Второй вещью, которая произвела на меня тогда впечатление, была публика. Лион – не очень большой город. В нём живёт около 500 тысяч человек, а в лионской агломерации – немногим больше миллиона. Тем не менее, Шестую симфонию Чайковского играли целых три вечера подряд! Я был на третьем из этих концертов, и зал был практически полон.

Я уже писал, что французская публика – в отличие от, скажем, немецкой – очень демократичная и непосредственная, в выражении своих эмоций не стесняющаяся. Поэтому за ней интересно наблюдать. Так вот, в тот вечер люди слушали – не побоюсь этого слова – с самым настоящим благоговением. По мере того, как разворачивалось «музыкальное повествование», зал всё больше охватывало всеобщее восхищённое изумление. Прямо передо мной сидела пара средних лет, и в какой-то момент дама наклонилась к своему спутнику, и что-то шепнула ему на ухо. Тот в ответ кивнул и сделал типично французский жест – помахал рукой, как веером, на уровне горла, - означающий что-то вроде «О-ля-ля! Круто!»

Признаться, в России мне никогда не приходилось видеть, чтобы Чайковского слушали так внимательно и почтительно. Я ещё раз убедился в том, насколько великой и универсальной является эта горькая и трагичная симфония, полная жгучей любви к нашей мимолётной жизни и глубокого сострадания к каждому человеку.

* * *

На этом я заканчиваю свой не претендующий на объективность рассказ о трёх последних симфониях Чайковского. Мне хотелось передать вам своё восхищение этой музыкой потому, что симфонии эти – крайне важная страница в истории музыкального искусства. Они оказали огромное влияние, стали значительной вехой и т.д., и т.п. – поэтому начинающему меломану пройти мимо них никак нельзя.

Однако если вы спросите, какая из симфоний Чайковского моя любимая, то, боюсь, мой выбор падёт на произведение не столь эпохальное. Из всей великолепной шестёрки мне милее, пожалуй, самая старшая и в то же время самая юная сестра – Первая симфония. Называется она «Зимние грёзы», композитор написал её, когда ему ещё не было тридцати, и она совсем другая...

Очень советую как-нибудь ознакомиться самостоятельно.

Вернуться к списку новостей